Страница 46 из 116
— Да, но мои проявляются в виде всех тех дерьмовых, критичных вещей, которые мой бывший говорил мне о моем теле. Бонусные баллы за то, что я слышу их его голосом.
— И что же он говорил?
Я опускаю голову, пожимаю плечом.
— Моя грудь слишком маленькая. Моя задница слишком плоская. Никто не захочет спать с женщиной, у которой есть живот. Я морщинистая. У меня растяжки. Целлюлит. Седые волосы. Мои ноги настолько непропорционально длинные, что я похожа на лошадь. — Я фыркаю. — Последнее – прямая цитата.
— В смысле, твой муж сказал тебе это вслух? — В голосе Ноя в равной степени звучат шок и ужас.
Я киваю.
— Именно так.
— И он все еще жив?
— У него был талант говорить подобные вещи в таких ситуациях, когда я не могла устроить ему разнос, не закатив при этом сцену, на которые у меня жесточайшая аллергия. Моя мама раньше любила устраивать очень публичные истерики, например, в супермаркете или где-то еще.
— Сущее зло.
— Он был мудаком. Но скрывал истинные масштабы своего мудачества до тех пор, пока не стало слишком поздно. Вроде того, как медленно прибавляют огонь, когда варят лобстера. Однако черепно-мозговая травма изменила его, так что я не могу сказать наверняка, был ли он всегда мудаком, превратила ли его в мудака черепно-мозговая травма, или просто проявилось то, что уже было.
— Это не имеет значения. Этому мерзкому дерьму нет оправданий.
Я подбрасываю монетку большим пальцем и ловлю ее, наблюдая, как она блестит на солнце.
— Не могу не согласиться.
Когда я подбрасываю монетку в следующий раз, большая, грубая рука Ноя молниеносно выхватывает ее прежде, чем я успеваю это сделать – как и задумывалось, это движение заставляет меня поднять на него глаза.
— Твой бывший был тупорылым ублюдком, который не заслуживал ни единой секунды твоего внимания. — Его ладонь касается моей щеки, и мое сердце начинает бешено колотиться от этого мягкого прикосновения. — Он во всем ошибался.
Я улыбаюсь.
— Я ценю это, Ной. Спасибо.
— Но это не заставляет голос замолчать, да?
Я качаю головой.
— Хотела бы я, чтобы все было так просто. Правда хотела бы.
Ной разворачивается ко мне и пододвигается ближе.
— Возможно, я не смогу заставить этот голос замолчать для тебя, Морган, но, может быть, я смогу добавить новый, который, надеюсь, нейтрализует всю ту ложь, которой твой бывший тебя скормил.
С перехваченным горлом я вглядываюсь в его лицо и вижу лишь честность, искреннюю заботу и откровенное восхищение.
— И что бы сказал этот голос, Ной? — Мои слова звучат как шепот, едва различимый.
Он касается моей челюсти кончиками пальцев – деликатное, нежное прикосновение, которое не дает мне отвести взгляд от его гипнотических темно-синих глаз.
— Я бы сказал… прости, этот голос бы сказал… что ты великолепна, Морган Уилер. — Его взгляд становится откровенно свирепым. — Голос сказал бы тебе, что ты идеальна, именно такая, какая ты есть. Что ты захватываешь дух.
Я качаю головой.
— Ной, я…
— Я не закончил, милая.
— Хорошо, — выдыхаю я. — И что еще?
Его большой палец скользит по моим губам.
— У тебя самые соблазнительные губы, созданные для поцелуев.
— Правда?
— Да. — Его лицо приближается, а затем его рот накрывает мой, и мои глаза закрываются, а сердце бешено колотится, когда Ной целует меня – мягко, с изысканной нежностью, так медленно, так трепетно. Он отстраняется слишком быстро. — Видишь? Созданы для поцелуев.
— Ной…
— Я все еще не закончил.
— Ладно.
Он берет меня за подбородок, запрокидывает мою голову и касается губами шеи, впадинки у основания, а затем спускается ниже, к груди.
— Каждую часть твоего тела, которую я видел до сих пор, чертовски хочется целовать. — Его поцелуи замирают там, где начинается ложбинка на моей груди, и его глаза устремляются к моим.
Безмолвно проверяя, в порядке ли я.
Я обхватываю его за шею и запрокидываю голову, перебирая пальцами его волосы, давая ему разрешение продолжать. Я слегка паникую, но мне любопытно – мое сердце трескается в груди и раскалывается, когда его слова сталкиваются с десятилетней чередой критических замечаний, которые крутятся у меня в голове на повторе. И все же я не могу заставить себя остановить его. Слова Ноя ломают, но в то же время успокаивают. Они срывают струпья и обнажают шрамы, но при этом служат бальзамом для тех самых ран, которые причиняют – не причиняют… обнажают.
— Ной… — выдыхаю я.
Он целует ложбинку между грудей, и у меня перехватывает дыхание. Целует верхнюю часть левой груди. Его пальцы оттягивают ворот моей рубашки, обнажая плечо, а затем и вторую сторону, открывая мою грудь и белую ткань бюстгальтера.
Я забываю, что мы на улице, в лесу, на общественной туристической тропе. Я забываю обо всем, кроме Ноя, его шепчущего голоса и его слов.
Его рот находит мой, и он снова целует меня, снова лишая меня дыхания, заставляя задыхаться и возбуждаться. Боже, этот мужчина умеет целоваться.
Я с головой погружаюсь в это мгновение, подаваясь к нему, прижимаясь к нему. Отвечаю на его поцелуй со всей страстью, отдавая ему свой язык и приоткрытые губы, свое дыхание, тихие стоны от движений его языка, судорожные вздохи от того, как его пальцы очерчивают глубокий вырез моей одежды и проникают за край чашечек лифчика, а затем его руки скользят по моей грудной клетке прямо под грудью.
— И они, — рычит Ной, разрывая поцелуй. — Тоже чертовски идеальны.
Я качаю головой.
— Ной…
— Я знаю, что ты не специально их мне показала, но, Морган… я не могу перестать думать о твоей груди.
— Могу поспорить, я знаю, о чем ты думал, — произношу я, не в силах остановиться. — «Боже мой, они такие крошечные! Я видел сиськи и побольше у…»
Ной заставляет меня замолчать очередным поцелуем, на этот раз агрессивным, почти злым.
— Нет. Мы не будем этого делать.
Его губы снова покидают мои, снова опускаясь к ложбинке на моей груди. Где-то над головой птица заводит звонкую трель. Солнечный свет пробивается сквозь кроны деревьев, ложась пятнами на мое лицо, на закрытые глаза.
Я тяжело дышу, почти до гипервентиляции. От паники? Возбуждения? Сочетания и того, и другого?
Панибуждение? Возбужданика? Страхуждение? Возбустрах?
Паника – это не страх, но в данном контексте они достаточно близки.
— Морган?
Я отстраняюсь, меня всю трясет.
— Шутки – это мой защитный механизм, — выдавливаю я.
— Я знаю.