Дикая Сторона

Глава 10 РИС

Не стоило мне говорить Табите, что я лучше трахну её, чем брошу. Это вырвалось у меня в раздражённом, загадочном бормотании, и теперь она не подкалывает меня на каждом шагу, а хранит гробовое молчание. Ну, разве что кричит мне в спину: «У меня есть свободная кровать в подвале», — прежде чем развернуться и пойти по переулку мимо своего бистро.

Затем она села в свой грузовик и уехала, оставив меня гадать, не ждёт ли она, что я снова последую за ней.

И я последовал. Потому что, как бы я ни старался, меня тянет к этой женщине.

Теперь, припарковавшись перед её домом, я пытаюсь понять, что к чему в этом фиаско. Мы с её сестрой подружились — это была одна из моих немногих дружеских привязанностей, — и как бы я ни страдал из-за этой потери, я так же страдаю из-за той картины, которую она нарисовала для меня.

Эрика сказала мне, что Табита эгоцентрична и помешана на работе, что она не создана для того, чтобы растить ребёнка. Но всё, что я пока вижу, — это женщину, у которой на коленях остаются пятна от травы из-за того, что она слишком усердно играет, которая заплатила профессионалу, чтобы тот помог ей правильно воспитать ребёнка, и которая успешна и любима своими сотрудниками.

Слишком сильно любят. Я думаю о Скотти. О его глупой улыбке и кокетливых подмигиваниях.

Но моя преданность Эрике не позволяет мне так поступить. Я доверял ей. Она стала мне сестрой, которой у меня никогда не было. Я знал её два года, а с Табитой общалась всего несколько дней.

И всё же я пообещал Эрике, что буду защищать Майло, и я не отношусь к этому обещанию легкомысленно. Многие из моих приёмных семей казались вполне милыми, когда знали, что кто-то их навещает.

Пренебрежение начинало проявляться только тогда, когда бдительные взгляды устремлялись в другую сторону. Я всегда был слишком крупным и крепким, чтобы пострадать от чего-то похуже. В основном меня оставляли в покое, и я научился наслаждаться своим одиночеством.

Из-за чего вся эта ситуация становится ещё более утомительной. Я не создан для этого. Для общения. Для улыбок. Даже просто от шума, который я слышу, находясь среди людей, я почему-то чувствую себя уставшим.

Я тяжело вздыхаю, провожу ладонью по волосам, а затем потираю бороду. Мне нужно привести себя в порядок, прежде чем я вернусь к работе. И с этим тоже нельзя медлить. Впервые за много лет я могу твердо стоять на ногах. Они запланировали моё возвращение, и я тренировался как проклятый, чтобы подготовиться. Время идет, и я должен вернуться на следующей неделе.

А это значит, что мне нужно встретиться с Табитой. Поговорить с Табитой. Оценить Табиту.

И постараться не думать о том, как я срываю с Табиты одежду, пока делаю это.

Это будет чертовски мучительно, но я выхожу из машины и направляюсь к входной двери с дорожной сумкой в руке, готовый встретиться с ней лицом к лицу.

Я слышу, как она раздражённо говорит: «Дверь открыта», и моё сердце начинает биться чаще.

Это наводит меня на мысль, что мне нравится, когда Табита Гаррисон меня мучает. Позволять ей так ненавидеть меня — это своего рода ненависть к себе.

Я захожу и вижу, как она, повернувшись ко мне спиной, спускается по тёмной лестнице в подвал. На плече у неё одеяло, а в руке стопка постельного белья, которую она держит как поднос.

— Достань бокалы. Давай покончим с этим, — говорит она, и её голос становится всё тише по мере того, как она спускается по лестнице.

Хотел бы я сказать, что из-за её воинственного настроя она становится менее привлекательной, но на самом деле всё наоборот. Я вижу её насквозь. К тому же я получаю удовольствие от хорошей драки. А от мысли о том, что мне предстоит сойтись с Табитой лицом к лицу, у меня встаёт.

Чтобы отвлечься от ощущения тесноты в джинсах, я иду на кухню. Она небольшая, но хорошо спланированная и функциональная.

Я сразу же замечаю шкаф в фермерском стиле со стеклянными дверцами и полками, на которых стоят бокалы для вина. Взяв два бокала, я поворачиваюсь и осматриваю кухню. Над массивной промышленной газовой плитой висят блестящие медные кастрюли, а на магнитной ленте на стене висит множество японских ножей. На столешнице из мясницкого блока есть пятна и вмятины, которые рассказывают историю кухни, где с любовью и заботой готовили множество блюд.

В животе у меня урчит, и в груди тоже что-то ноет. Слишком легко вспомнить те дни, когда еды не хватало. Она была не для меня. Я не заслуживал таких трат, если эта «семья» собиралась зарабатывать хоть какие-то деньги, чтобы у меня была крыша над головой. Мне приходилось пробираться вниз посреди ночи и красть что-нибудь незаметно, чтобы не болел живот. А потом в школе из-за мучительного голода мне приходилось избивать кого-нибудь, чтобы украсть его обед.

Не потому, что я этого хотел. А потому, что мне это было нужно. Я был в режиме выживания.

От сердитых шагов Табиты по лестнице я отвлекаюсь от воспоминаний и направляюсь к старинному обеденному столу из тёмного дерева с подставкой посередине. За ним могут разместиться восемь человек, и, усаживаясь на один из кожаных стульев с заклепками, я задаюсь вопросом, удавалось ли ей когда-нибудь заполнить его. Мне это кажется маловероятным.

Я ставлю два бокала в центр стола и чувствую, как она входит в кухню, хотя я и не смотрю в её сторону. В ней бурлит энергия. Зловещая, наэлектризованная, непредсказуемая.

В баре она на мгновение смягчилась. Я почувствовал это — она была достаточно уставшей, чтобы ослабить бдительность. А потом снова разозлилась. Я видел, как это произошло, заметил смятение в её глазах, напряжение в её плечах, когда она решила, что мне нельзя доверять.

По правде говоря, я её не виню. Я бы не стал доверять себе на её месте.

Она с грохотом ставит на стол бутылку красного вина, словно бык в посудной лавке, отвинчивает пробку и бросает её на стол, после чего наливает два больших бокала.

— Отлично, давай покончим с этим, чтобы мне больше не пришлось на тебя смотреть. — Она падает в кресло, выглядя такой же измученной, как и я.

Меня поражает, что она выглядит измождённой и более худой, чем я её помню с того первого дня, когда она вошла в мой дом.

Я повидал немало горя в этой жизни и знаю, что это гнев. Горевать о том, чего никогда не было и не будет, — это особый вид ада. Табита злится. В глубине души она злится даже на себя — а это чертовски горькая пилюля.

Я могу её понять.

Вот почему я знаю, что ей гораздо проще вымещать на мне всю свою ярость. Я знаю, потому что сам так делал. Мне тоже нужна была разрядка — так я начал драться.