Страница 11 из 16
Глава 3
Одна из баек про вервольфов гласит, что проклятье можно снять, если убьешь вервольфа, который тебя укусил. Если бы! Теперь мы знаем, что в слюне вервольфа содержится возбудитель, который, попав в кровь жертвы, вызывает мутацию человеческой ДНК. В двадцатых это считали просто черной магией и проклятием. А я, заразившись, готов был пробовать все что угодно, только бы от проклятия избавиться.
Пришлось прибегнуть к волшебству, но я нашел вервольфа, укусившего меня. Год я шел по ее следу. Десять лунных циклов, по три ночи, а если терял контроль, то больше. К тому времени я начал кое-что соображать: обратившись, я мог в какой-то степени собой владеть, но слетал с катушек в полнолуние – пришлось учиться себя сковывать. Про слабость против серебра я тоже узнал, но надеялся, что не придется его против себя применять, если найду злодейку, которая меня на это обрекла.
Она отправилась на юг, вглубь Мексики. В отличие от меня, она любила убивать. Когда след остывал, я просто сидел и ждал, пока где-нибудь не найдут изуродованные тела: так за ней было проще следить. Мы разминулись в Гондурасе: я порвал цепь, которой приковал себя к дереву, и убил козопаса. Она подалась обратно на север. У Залива я ее снова потерял, но в конце концов опять напал на след. Вервольфа, однажды узнавшего твой запах, практически невозможно стряхнуть с хвоста, если не знаешь пару трюков.
Перебравшись через море, я наконец поймал ее в Гаване. Испытал огромное удовлетворение, убивая ее, но как только закончил, понял, что ничего не вышло. Я все еще слышал Гул и знал: в следующее полнолуние все начнется снова.
Я умер для своей жены, для всей своей семьи. Для друзей-охотников. Никто не знал, где я и что со мной, – и все ради призрачной надежды, что убийство вервольфа меня вылечит. Каким же неудачником я был! Она умерла, но и я не мог жить.
Каждый день я боролся за свою человечность. А хотел только перекинуться в волка. Охотиться. Убивать.
Поэтому рассвет меня застал на стене старого испанского форта на Кубе с бутылкой хорошего виски в одной руке и «Смит и Вессоном 1917», заряженным одной серебряной пулей, в другой.
Хизер знала, что если сейчас пойдет домой, то у нее будет время поспать как следует перед сменой. Ей еще хотелось снова зайти в больницу, выказать поддержку, но она почему-то решила в последний раз взглянуть на задержанного.
В участке Коппер Лейк было всего две камеры, ничего особенного. Тюрьма побольше располагалась в Хоутоне, через округ. Личность бродяги так и не выяснили: он нес какую-то чушь, документов у него при себе не было, и совпадений по отпечаткам пальцев не нашлось. Скорее всего, его должны были забрать на психиатрическое обследование, так что скоро департамент шерифа округа Коппер с ним распрощается навсегда.
Задержанный сидел на тонком матрасе, пялился в пространство. Хизер остановилась перед решеткой, присмотрелась. Лет тридцать, крепкий на вид, слишком хорошо питается для бездомного. Бледный, волосы темные, борода неухоженная. Что-то неприятно заворочалось у нее в животе, и это были не просроченные пончики.
– Эй! – крикнула Хизер, но задержанный на нее даже не взглянул, только продолжил покачиваться.
Что-то с ним было не так – и дело не в том, что он псих и полез в драку. Услышав крики Билла, она зашла, оттащила от него бродягу, пустила ему в рожу струю перцовки, а когда тот не захотел сесть спокойненько, как она потребовала, – получил дубинкой.
В отчете она это назвала «силовые методы убеждения». Первые несколько ударов по рукам и ногам под это описание подходили, но последний, в голову, он получил просто потому, что разозлил ее.
Хизер была единственной женщиной-офицером на весь этот тестостероновый городок безработных шахтеров. Ей не нравилось причинять людям боль, в драку она зря не лезла, но быстро всем показала, что и к ней лучше не лезть. На деле она была не такой крепкой, как про нее думали, но местное хулиганье ее побаивалось, и это здорово облегчало жизнь.
Хизер старалась избегать конфликтов, но, если надо было, не стеснялась применять силу. Получив дисциплинарный удар в морду, парень наконец перестал сопротивляться. Он напал на ее друзей, так что, по мнению Хизер, заслужил здоровый синячище, который она ему вчера поставила.
Задержанный как будто заметил ее наконец, повернул голову, прищурился, наблюдая и не переставая покачиваться. Что-то было не так. Усталый мозг Хизер не сразу сообразил, в чем подвох. Синяк исчез. Вообще никаких следов удара не осталось, а она ведь хорошенько ему врезала! Хизер прошла чуть дальше вдоль решетки, просто убедиться, что правильно запомнила: может, она ему врезала с другой стороны? Но и там ничего не оказалось.
Странно. Ей бы радоваться, что синяка не осталось, потому что с ее удачей у этого типа обнаружится брат-адвокат, но почему-то Хизер пробрал страх. Она помнила, с какой силой его ударила, обязательно должен был остаться след.
– Как вас зовут? – спросила она. – Мы не сможем оказать качественную помощь, если не узнаем, кто вы.
Он перестал покачиваться, словно прислушался к далекому звуку. А потом улыбнулся, и Хизер с удивлением увидела ровные белые зубы. Она ожидала, что те у него будут хреновые. Он смотрел сквозь нее неприятным отсутствующим взглядом.
– Ты симпатичная.
Нормального, приятного парня она бы поблагодарила. Но этот не был ни приятным, ни нормальным. От него такие слова только нервировали. Если с психами соглашаться, они только убеждаются в своей правоте, а если спорить, начинают злиться. Лучше сохранять деловой подход.
– Как вас зовут? – повторила она.
Он медленно поднялся с койки. Скрипнули пружины. Что-то странное было в его движениях – слишком уж они плавные для мужика такого размера.
– Тебе повезло, что ты симпатичная. Ему нравятся рыжие? Я не знаю. Рыжих у нас нет. Он, наверное, оставит тебя себе. Такой вот он эгоист.
Хизер надо было отвернуться и просто пойти домой, может зайти к флористу, купить Бакли цветы – что угодно, только не говорить с этим типом. С ним что-то явно было не так, неправильно, но вопрос вырвался сам собой:
– Кто «он»?
Задержанный наклонил голову к плечу.