Страница 36 из 54
На Тамару Сергеевну оторопело смотрели, кажется, все, кроме Алексея Валентиновича. Он помогал ей снять пальто, а Лада как-то непоследовательно вспоминала о роскошном букете нежных розовых тюльпанов, который сейчас стоял дома в вазе. Господи, она столько лет жила без цветов на Восьмое марта и вообще на любые праздники, а теперь… Теперь ей хотелось, чтобы и у мамы тоже был свой букет.
И Алексей Валентинович исполнил это желание. По три скромных тюльпана в целлофане достались и Тамаре Сергеевне, и Ладе. Ей цветы вручил сын. И Лада крепко обняла Леся, поверх головы переглядываясь с Русланом. На Восьмое марта вообще цветов много не бывает!
Явление матери Лады было слегка неожиданным, но почему бы и нет. После той истории в травмпункте Руслан существенно изменил свое мнение об этой женщине. Опять же, она мама Лады. А это… Это он обдумает потом.
Обед был знатный, дед расстарался. Но, к сожалению, не только в плане кулинарии. Получив благодарную аудиторию и разухарившись, дед пустился во все тяжкие. То есть, в свои придуманные воспоминания. Руслан сидел, мрачно разглядывая чаинки в чашке с чаем и слушал очередную версию со службой в разведке, со спасенным генералом и весь остальной бред.
Мальчишкам эти истории быстро надоели — слишком много взрослых подробностей. Они собрались и умчались на улицу. А взрослые остались за столом, под чай с персиковым пирогом и удивительными историями.
Это началось не сразу после смерти мамы. Как-то незаметно. И вроде бы поначалу безобидно. А потом… Потом стало уже поздно. Или это было поздно с самого начала. Руслан не знал.
Он даже консультировался у психиатра. Вот прям пришел в психиатрическую больницу, на прием к врачу, все вывалил и спросил: «Что делать?». Ответ получил многословный, не во всех деталях понятный, но в главном, по смыслу неутешительный: «Ни-че-го». В смысле, сделать ничего нельзя, это такая реакция психики на потерю. Что человек так спасается — в фантазии. Понять и простить. Это же социально неопасно.
Неопасно, да. Но капец как стыдно. Руслан поднял голову. Лада и Тамара Сергеевна слушали внимательно, задавали вопросы. Они что, не понимают? Что это все вранье⁈ На две трети вранье⁈ Что это все придумано, фантазии? Или понимают и специально… Это еще хуже.
И Руслан снова опустил голову и уставился на чаинки в чашке.
Сначала он отвез Ладу и Елисея домой. В машине было тихо, даже Елисей молчал, хотя детям свойственно болтливость. Очень хотелось Ладу на прощание поцеловать, но Руслан себе этого не позволил, только кивнул. И повез домой Тамару Сергеевну.
Они тоже ехали молча. Но в Руслане закипали слова. Необходимость рассказать. Объяснить. Может быть, Тамара Сергеевна потом сама это как-то объяснит Ладе. У Тамары Сергеевны в силу возраста, жизненного опыта, может быть, получится объяснить. Что нельзя верить всему, что говорит отец Руслана. Сам Руслан об этом Ладе сказать не мог. Слишком стыдно.
Машина остановилась у подъезда.
— Спасибо, Руслан.
— Пожалуйста.
Надо ей рассказать. Надо. Но почему-то медлил. Трусил!
— До свидания.
— До свидания.
Вот она вышла из машины. Вот уже почти у подъезда. Руслан резко толкнул автомобильную дверь.
— Тамара Сергеевна, погодите! — она остановилась, а потом обернулась. — Мне надо вам кое-что сказать.
Женщина сделала несколько шагов от подъезда к машине.
— Слушаю.
Руслан впал в мыслительный ступор от этого короткого и будто даже сухого «Слушаю». Снова засомневался.
— Руслан?
А, может, Тамара Сергеевна решила, что Руслан хочет с ней о Ладе поговорить? Обозначить, так сказать, статус их отношений. Или вовсе… посвататься? Это сорвало его мысленный ступор.
— Я… — Руслан прокашлялся. — Я хотел с вами поговорить… о… о своем отце.
— Так? — голос Тамары Сергеевны стал будто еще суше. Может, она думает, что Руслан против того, чтобы они общались? Так, все, хватит домысливать!
— Он врет! — выпалил Руслан. И стало сразу легче.
— В каком смысле? — нахмурилась Тамара Сергеевна.
— Все, что он рассказывает — про службу в ГРУ, про генерала, которого он спас, и про все такое подобное — это все неправда. А про Даманский — еще и по датам не сходится. Ему в то время было слишком мало лет.
— Но он же говорил, что при получении паспорта была ошибка и… — Тамара Сергеевна под взглядом Руслана замолчала.
— Да нет никакой ошибки. И генерала с ГРУ тоже нет. Я всю жизнь с ним живу, и всю его биографию знаю. Нет там ничего героического. Всю жизнь на заводе отработал, мастером-наладчиком.
— Ну, это и не плохо. Хорошая работа, — голос Тамары Сергеевны теперь звучал растерянно. — Но… Зачем?..
— Это началось после смерти мамы. Врачи говорят — такой способ пережить потерю. Так что… Извините, пожалуйста. Что он… вот такой.
Руслан говорил это — и сам себе не нравился. Ни тон, ни слова.
— Да за что вы извиняетесь, Руслан? За то, что в вашу семью беда пришла? Так она не спрашивает, просто приходит. И каждый справляется с ней, как может. Не извиняйтесь. Ничего страшного не происходит. И не стыдитесь отца. Он у вас замечательный.
Руслан внимательно посмотрел на женщину, стоящую напротив. И понял, что ему ужасно нравятся ее нарисованные брови ниточкой.
— Тамара Сергеевна, вы грандиозная женщина. Можно, я вас обниму?
С бровями-ниточками отлично сочетается почти девичий румянец и притворное ворчание.
— Давай-ка, лучше я тебя обниму.
Лада сидела на кухне и смотрела на рисунок. За неимением рамок они прикрепила его магнитами к холодильнику и теперь любовалась. Ей никогда не рисовали портреты. И теперь… Боже, какой талантливый мальчик! Или Лада к нему слишком предвзята?
На кухню зашел Лесь. Покосился на холодильник, вздохнул.
— Жаль, что я так не умею, правда?
Скрытую ревность Лада считала мгновенно.
— Не жаль. Зачем тебе делать так же? Если ты можешь по-другому.
— Как это?
— Ну, вы вон пирог с Алексеем Валентиновичем какой вкусный испекли.
Елисей улыбнулся.
— Деда Леша меня хвалил! И говорил, что мужчины — лучшие повара!
— В точку. Завтра ты готовишь бутерброды.
Елисей посмотрел на нее слегка растерянно, а потом уверенно кивнул.
На улице вовсю таял снег. А вместе с ним — и перспективы встреч с Ладой. Руслан от нетерпения уже на стену был готов лезть. Он же попробовал уже! Он же…
А всем плевать на его страдания!