Страница 26 из 99
Документ назывался «Порядок обращения с лампой кадета Форка на летний период» и был написан его мелким опрятным почерком на листе, вырванном из параллельного конспекта. Пунктов было три. Первый: лампу не трогать. Второй: если тронули, признаться письменно, форма произвольная. Третий: почему нельзя, объяснит Форк осенью. Ниже стояла подпись Дэйва, маленькая и ответственная, а еще ниже Марк, которому до борта не хватило времени на десятый пункт, заверил документ строкой «принято на хранение» и подшил его в кассовую книгу, к протоколам ревизии.
Меня, заметьте, не спросил никто. Я в документе не упоминался вовсе, если не считать названия. Лампа проходила по бумаге как самостоятельное лицо, со своими правами, своим летним распорядком и своим представителем в моем лице, о чем представителя известить забыли. Я прочитал, вернул лист Марку и сказал, что возражений не имею. Возражения против завещания Дэйва мог бы иметь только человек с сердцем из нержавейки, а нержавейку, как нас учили, в ответственных узлах не применяют: хрупкая на морозе.
Деньги на лето я пересчитал перед выходом: четырнадцать двадцать на руках. Год съел от весенних девятнадцати девяноста немного и все по делу: буфер напарнице вперед, расходники, доля в закрытии сезона, мелочи. Билет до Целины за год не подешевел ни на сотую: я без всякой нужды дважды сверял его на табло кассы терминала, проходя мимо. Жестянка из-под наконечников на дне инструментального ящика, неприкосновенный резерв в одиннадцать кредитов, лежала где лежала. Второй год лежала. Я на нее даже не посмотрел, у нас с ней это взаимно.
К следующей пятнице кампус опустел на девять десятых. Навесное разъехалось, несущее осталось: караулы, столовая, доки, Дед. Плац, по которому неделю никто не ходил строем, лежал чистый и просторный, и гравитация на нем, по моим ощущениям, упала до заводских значений: генератор кадетского уныния встал на летнюю профилактику, и ходить через плац стало легко, как через любую другую площадку с покрытием. Столовая перешла на летний котел, и Дед за раздачей выглядел почти отдохнувшим, то есть хмурым ровно наполовину. Мне он положил добавку, молча, из чего я сделал вывод, что на лето я переведен обратно в статью «расход продукта», и осознал это как повышение.
В доки я пришел в ту пятницу к семи, первой развозкой, сдать пропуск на лето и расписаться в ведомости за последний перегон. Расписался, положил ручку, и тут репродуктор над третьим причалом ожил и сказал голосом Румба:
— Кадет. Стой где стоишь.
Румб спустился сам, что случалось реже, чем дождь в доках, подошел, посмотрел на меня, как сверяют тетрадь с электроникой, и сказал:
— Есть корыто до узла и обратно. Четверо суток, ставка смешная, часы честные. Часы плюс кредиты одним пакетом. Думай до пятницы. Все.
Пятница была сегодня. Я думал ровно до конца фразы.
— Да, — сказал я.
Румб кивнул и пошел к своей будке, на ходу открывая серую тетрадь, и по развороту его плеч было видно, что другого ответа в тетради не предусматривалось.
Я стоял на третьем причале, пропуск лежал в кармане несданный, впереди были четверо суток, корыто, узел и обратно, и часы, честные, как накладная.
Лето открывалось, как полоса.