Страница 23 из 99
Глава 6 Коррозия
Последнюю лекцию года Кассель читал про коррозию.
Он вошел со звонком, как всегда, положил на кафедру журнал, мел и указку с резиновой нашлепкой, оглядел аудиторию, в которой за неделю до конца года сидело вдвое меньше народу, чем в сентябре, и никак это не прокомментировал. Отсутствующих он отмечал в журнале с тем же нажимом, с каким писал цифры: слышно.
Коррозия, сказал Кассель, любит два условия: влагу и неподвижность. Про влагу вам расскажет служба ангара, у нее это больная тема. Неподвижность вы обеспечите ей сами, причем бесплатно и с удовольствием. Металл, который работает, изнашивается. Металл, который лежит, гниет. Из этих двух видов смерти инженер выбирает износ, потому что износ можно посчитать, а гниль считать поздно.
Я записывал. Я вообще записывал за Касселем все, у меня к концу года набралась тетрадь, где его фразы стояли вперемешку с моими схемами, и разобрать, где чье, стало трудно. Он говорил про металл, но у него так выходило со всеми темами: он говорил про металл, а записывалось про жизнь.
Коррозия не событие, сказал он под конец. Коррозия расписание. У нее нет выходных, ей не положен отпуск, и этим она выгодно отличается от личного состава. Пока вы отдыхаете, она работает. Все, что вы оставите на лето без движения, к осени будет принадлежать ей. Вопросы.
Вопросов не было. Кассель кивнул, как принимают доклад об отсутствии происшествий, собрал свои три предмета и вышел за две секунды до звонка, единственный известный мне человек, у которого звонок был ведомым.
Я тогда еще не знал, что главную формулу года он мне уже продиктовал и что я запишу ее не в конспект.
Дальше была зачетная неделя, и о ней рассказывать почти нечего, потому что она прошла по плану, а то, что проходит по плану, не оставляет следов, только записи. Год закрывался. Я сдавал по графику, ровно, без подвигов и без провалов, зачет за зачетом, как проходят точки маршрута: отметился, доложил, следующая. Кто-то из потока горел, кто-то тонул, у доски объявлений висели списки пересдач, и возле них стояла очередь гуще, чем у нас в лучшие дни стояла за небом.
Меня в тех списках не было. Я в них даже не заглядывал, и это отдельная умная экономия: не тратить время на проверку того, чего не может быть. На Целине не проверяют, есть ли вода в сухой цистерне.
Зато я быстро понял другое, и вот это уже стоило денег. Пересдачи стояли в расписании там же, где летные дни. Кадет, у которого хвост, снимался с вылета сам, добровольно и с ужасом в глазах, потому что хвост в конце года весит больше неба. А снятый с вылета кадет это пустой борт. А пустой борт это дырка в заборе, и я по этой части был к концу года самым насмотренным человеком на потоке.
Очередь охотников за подменами, которая весной ходила за мной по пятам и копировала мой метод, рассосалась за одну неделю по экзаменационным аудиториям. Конкуренцию съела сессия, единственный противник за весь год, которого мне не пришлось обыгрывать. Я остался у доски заявок практически один, с бланками, заряженными с вечера, и брал окна одно за другим, как снимают спелое с ветки, пока остальные заняты уборкой хвостов.
Чужие пересдачи впервые в жизни работали на меня. Я летал на чужих двойках, и коэффициент их полезного действия был таким, что мне даже стало неловко. Ненадолго. Неловкость плохо переносит высоту.
Одну из этих подмен я запомнил в лицах. Кадет из второй группы, фамилию опущу из милосердия, поймал меня у столовой, держа в руках свою заявку на вылет, как держат билет на рейс, на который уже не успеть. У него была пересдача по теории поля, назначенная ровно на его летное окно, и он совершил поступок, который я оценил: не порвал заявку, не отдал ее приятелю, а нашел меня. Сказал: тебе нужнее, ты хоть долетаешь до конца. Я переоформил окно за одиннадцать минут, уже отработанным маршрутом, и успел к разбору узнать, что теорию поля он сдал. Получилась странная бухгалтерия: его двойка превратилась в мой час, потом исчезла сама, и в мире стало на одну двойку меньше и на один час больше. Если бы вся Империя работала с таким балансом, у нас бы летало вдвое больше народу.
Было и окно на борту номер четыре, от которого отказались двое до меня, потому что связываться с обидчивой машиной в конце года дураков мало: обидится на резкую руку, и пойдешь на пересдачу уже по летной части. Я взял. Мы с четвертым к тому времени были знакомы: с его сектором я был вежлив еще с осени, и он это помнил. Машины не помнят, скажет вам любой преподаватель теории. Регуляторы помнят, скажет вам любой, кто их разбирал. Изношенный регулятор хранит в себе всю историю рук, которые им дергали, и ведет себя соответственно биографии. Сорок минут четвертый шел со мной, как ходят с человеком, которому не надо ничего доказывать, и инструктор на разборе сказал: с этой машиной у вас, кадет, что-то личное. Я не стал спорить. Личное у меня было со всей матчастью кампуса, просто не вся матчасть успела об этом узнать.
За последние недели года я добрал так три часа с лишним, и это были легкие часы, летние: над степью стоял длинный свет и спокойный ветер, борт номер три скрипел четвертым лонжероном на левом вираже точно по памятке, и скрип этот к концу года я слушал уже как свое, как слушают дыхание соседа по кубрику: не потому что интересно, а потому что тишина на его месте была бы хуже.
Румб за те же недели дал мне два перегона в пределах узла, оба длиннее прежних, почти по полтора часа, оба в тетрадь. Лето подступало к докам раньше, чем к учебной части, перегонов становилось больше, у Румба в серой тетради прибавлялось подмен, и по тому, как он молчал, когда я расписывался, можно было понять, что на меня у него планы. Молчание у Румба имело интонации. Этой интонации я тогда еще не умел переводить, но запомнил ее на всякий случай целиком.
Годовую ведомость вывесили наверху в пятницу, в ту же пятницу, что и весной, у той же доски, и народу возле нее стояло уже не сорок человек, а, пожалуй, шестьдесят. Мне снова уступили дорогу. Я снова прочитал сверху вниз: Крас первый, Форк второй, разрыв ноль ноль четыре, сотые перезимовали без изменений, как консервированные.
Крас подошел, когда я дочитывал столбцы. Мы кивнули друг другу одновременно, с одинаковой амплитудой, как кивают весы, пришедшие в равновесие, и это была самая содержательная наша беседа за год.
— До осени, Форк, — сказал он.