Страница 17 из 99
Дальше я действовал без участия головы, голова догнала позже. За стойку раздачи, на кухню, комбайн в углу гудел и уже подванивал всерьез, из щели вентиляции привода шла первая струйка, серая, честная. Рубильник на стене, я его видел в прошлые заходы, дернул. Гул встал. Струйка не встала, за струйкой в щели зашевелилось оранжевое: обмотка успела занять изоляцию, а изоляции там за двадцать лет накопилось на растопку. Крышку привода я снял голой рукой, о чем доложу ниже, и засыпал очаг первым сыпучим, до которого дотянулся. Первым сыпучим, до которого я дотянулся, была сода. Полная банка, стоявшая на полке над комбайном, та самая сода, за которой я пришел.
Когда Дед вышел из подсобки на запах, с половником, картина ему открылась следующая: комбайн обесточен, крышка снята, очаг засыпан содой по всем правилам, соды в банке на донышке, и посреди кухни стоит кадет Форк, дует на ладонь и смотрит виновато. Виновато я смотрел из-за соды. За нее было по-настоящему неловко: пришел просить стакан, извел банку.
Дед подошел, заглянул в привод, пошевелил половником спекшуюся соду, оценил, хмыкнул. Посмотрел на рубильник. Посмотрел на мою ладонь, я прихватил ее крышкой несильно, по краю, вздуется и сойдет. Потом посмотрел на меня, и взгляд у него был не благодарный и не сердитый, а инвентаризационный.
— Ты почему всегда рядом, когда горит?
Я открыл рот и закрыл. Короткого честного ответа на этот вопрос у меня не было. Длинный начинался на Целине, шел через яму, сборочную, пожар с рукавом, ведомость взысканий и благодарностей и занял бы у Деда всю смену. Врать Деду нельзя, это даже не пункт правил, это физика. Я сказал то единственное, что было одновременно коротким и честным:
— Не знаю. Оно само выбирает.
Дед смотрел на меня еще секунды три. Потом повернулся, ушел в подсобку, вернулся с новой банкой соды, отсыпал мне в кулек двойную меру против той, что я собирался просить, и не спросил зачем. Вот это было самое громкое во всей сцене: не спросил зачем. Дед, который за полтора года не выдал мне ни одной лишней ложки без встречного взгляда, отсыпал продукт молча. Про комбайн он сказал одно: ремень и обмотку заказывал трижды, не шлют. Я записал номер узла в блокнот, туда же, где у меня лежит кашель докового крана. Бумажного следа возгорание не оставило: Дед докладывать не стал, а я тем более, у нас с ним, как выяснилось, общая бухгалтерия по этой части.
Уходил я с кульком соды, ожогом по краю ладони и вопросом Деда, который не выключался, как не выключается недобитая струйка из щели. Ты почему всегда рядом, когда горит. Ночью я доложил вопрос напарнице, она думала полторы секунды, глубокий вдох, и ответила:
— Две гипотезы. Первая: ты рядом, потому что горит. Вторая: горит, потому что ты рядом. По первой гипотезе у меня семь подтвержденных случаев, по второй ноль. Но вторую я не закрываю.
— Почему?
— Потому что ее не закрывает Дед. А у него выборка длиннее моей лет на сорок.
Воскресенье после этого пришло обычным порядком: окно тишины по графику Марка, очередь по списку, примус выведен на режим, Дэйв над сковородой, полный оборот в воздухе, пар от теста пополам с паром от белья, и запах, который мы считали надежно погашенным мокрыми простынями, потому что нам так было удобнее считать.
Дверь сушильной комнаты открылась без стука.
В проеме стоял Дед. За спиной у него клубился пар, подсвеченный из коридора, отчего вся композиция приобрела вид явления, которое в церемониальном уставе не описано, но шагов до знамени я бы на всякий случай отсчитал. Дед не смотрел ни на меня, ни на Дэйва, ни на примус. Он повел носом, вдумчиво, как ведут прибором по шкале, и сказал в пространство, ровно и без выражения:
— Так. Кто из вас Форк, я знаю. Кто из вас пекарь?