Диггер

— Я наблюдательный.

— Давно заметила.

Мы стояли на крыльце. Серое небо, серая земля, серый горизонт. Дым из печных труб поднимался вертикально, тонкими столбами, растворяясь в низких облаках. Тишина. Не абсолютная, а живая. Скрип дерева, стук топора, далёкий лай собаки, шорох ветра в голых ветвях.

Я не знал, что будет завтра. Не знал, что будет через месяц, через год, через десять лет. Не знал, вернётся ли солнце, отступит ли радиация, выстоит ли этот маленький бревенчатый дом на краю деревни, которую большинство людей в прежнем мире не смогли бы найти на карте. Не знал, удастся ли пережить зиму, вырастить урожай, защититься от тех, кто приходит ночью с недобрыми намерениями. Не знал, увижу ли когда-нибудь маму, Жилина, Димку, маленькую Дашу.

Но я знал одно. Мы здесь. Мы живы. Мы вместе. И пока стучит топор, и потрескивает печка, и кто-то рядом дышит ровно и спокойно, прижимаясь горячим телом ко мне, пока всё это есть, остаётся самое главное.

Надежда. Не слепая, не наивная. Тихая, упрямая, как огонёк в печке, который нужно поддерживать, подбрасывая поленья, раздувая угли, не давая погаснуть. Надежда, которая не обещает, что всё будет хорошо. Она обещает только одно, что мы попробуем.

Егор вышел из-за угла дома, с топором на плече. Посмотрел на нас, на небо, на деревню.

— Ужин скоро, — сообщил он. — Таня картошку варит.

Обычные слова. Обычный вечер. Обычная жизнь, единственная, которая у нас осталась.

Я кивнул. Ксения кивнула. И мы вошли в дом.