Диггер

— Обходим участок через параллельный коллектор, — продолжил Жила. — За мной.

Он свернул в технический проход, и мы потянулись следом. Ксения шла рядом со мной, не отпуская мою руку. Её пальцы сжимались с силой, от которой ныли мои суставы, но я не высвобождался. Пусть держится. Пусть.

Пыль ещё стояла в воздухе, когда мы углубились в обходной коллектор. Я обернулся в последний раз и увидел, как серое облако медленно оседает в том месте, где минуту назад был тоннель. Теперь там груда бетона и арматуры. Дорога назад закрылась.

***

Первый километр дался относительно легко. Туннель шёл прямо, рельсы ровные, шпалы сухие. Аварийное освещение работало, тусклое, но достаточное, чтобы различать дорогу. Жила держал темп ниже, чем раньше, оглядываясь на Дашу, которая семенила между родителями, крепко цепляясь за их руки.

Но уже на втором километре начались проблемы. В принципе, этого следовало и ожидать. Люди неподготовленные, с плохой обувью, а некоторые почти без неё.

Ксения спотыкалась. Раз, другой, третий. Бандана на пятке промокла и сбилась, мозоль натиралась заново. Каждый раз, когда её нога подворачивалась на неровности шпалы, она коротко выдыхала сквозь зубы, то ли от боли, то ли от злости на собственное тело, и продолжала идти. Я шёл рядом, готовый подхватить, и ловил себя на том, что считаю её шаги, как считают удары метронома. Ровный, ровный, сбой, ровный, ровный, сбой.

Тощий мужчина в треснувших очках, имени которого я так и не узнал, отставал всё сильнее. Его дыхание перешло в сиплый, надсадный хрип, словно лёгкие не справлялись с влажным подземным воздухом. На каждом привале он садился последним и вставал дольше всех, с кряхтением, хватаясь за стену. Коренастый мужик в спецовке, его брат, как выяснилось по обрывкам их разговора, шёл рядом, придерживая за локоть на трудных участках. Сам он тоже устал. Тяжёлая одышка, побагровевшее лицо, пот, стекавший по вискам. Но пока держался за счёт физической крепости.

Мать подростка хромала всё заметнее. Левая нога, та, что начала беспокоить ещё в коллекторе, волочилась, и она ставила её осторожно, боком, перекатываясь с внешней стороны стопы. Сын шёл рядом, подставив ей плечо, и его лицо, смуглое, мальчишеское, застыло в выражении сосредоточенной решимости, слишком взрослом для пятнадцати лет.

Военный шагал ровно. Единственный из гражданских, не считая нас, кто не сбавлял ритм. Ноги переставлял размеренно, экономно. Корпус прямой, дыхание ровное. Армейская выучка, впечатанная в мышечную память. Марш-броски, полная выкладка, пятьдесят километров за день. По сравнению с этим наш подземный поход казался, наверное, прогулкой. Хотя я подозревал, что и ему несладко. Просто он умел не показывать.

Даша. Маленькая Даша в жёлтых сапожках с божьими коровками. Она шла, перебирая короткими ногами по шпалам, как по клавишам рояля. Шаг-шаг-шаг, прыжок через щель, шаг-шаг-шаг. Молчала. Не плакала, не ныла, не просилась на руки. Держалась за мать и шла, глядя под ноги. Только один раз подняла голову и посмотрела на потолок туннеля, и по её лицу скользнуло выражение, которое я не смог прочитать. Удивление? Страх? Любопытство? Что видит семилетний ребёнок, когда потолок его мира стал бетонным сводом метро?

Жила остановился, поднял руку.

— Привал. Десять минут.

Все сели, а точнее, упали. Кто на шпалы, кто прямо на рельс, кто привалился к стене. Ксения опустилась рядом со мной, стянула правый кед. Пятка кровоточила, бандана насквозь бурая. Она размотала ткань, поморщилась. Кожа вокруг мозоли покраснела, вздулась.

— Нужен пластырь, — проговорил я.

— Откуда?

— Подожди.

Я подошёл к матери подростка. Она подняла на меня глаза, усталые, воспалённые.

— У вас не найдётся пластыря? — спросил я.

Она покачала головой.

«Идиотский вопрос. Нашёл к кому подходить».

— Егор, а у тебя? Есть же аптечка.

— Извини. Был. Я Тани отдал.

Я обошёл ещё нескольких. Коренастый развёл руками. Тощий порылся в карманах и достал мятую упаковку жевательной резинки. Не то.

— Жила, Крот…

Но в этот момент военный молча расстегнул карман на штанине, достал маленький перевязочный пакет, протянул мне.

— Спасибо.

— Не за что, — ответил он негромко, и это оказались вторые слова, которые я от него услышал за всё время.

Я вернулся к Ксении, вскрыл пакет, достал бинт и кусочек марли.

— Дай ногу.

Она протянула стопу. Я осторожно обтёр кожу вокруг мозоли, наложил марлю, обмотал бинтом. Старался не прикасаться к ране, но один раз задел, и она зашипела сквозь зубы.

— Прости.

— Ничего. Только быстрее.

Я закрепил повязку, заправил конец бинта. Получилось кривовато, но плотно.

— Сойдёт? — спросил я.

Она пошевелила пальцами ноги. Натянула мокрый кед поверх повязки, осторожно завязала шнурок.

— Сойдёт. Спасибо.

— Перестань благодарить.

— Не перестану.

Она посмотрела на меня, и уголок её губ чуть дрогнул. Не улыбка, лишь намёк на неё. Но я почувствовал, как что-то внутри откликнулось, непрошенно, неуместно, как аккорд, взятый не в том месте пьесы.

Я отвёл глаза.

«Чёрт. Краснею, как пацан какой-то».

Жила поднялся.

— Идём.

Мы снова встали в колонну и двинулись. Перегон закончился, мы прошли пустую станцию, тёмную, без людей, с погасшим аварийным освещением. Фонари рассекали черноту белыми лучами. Станция выглядела декорацией к фильму ужасов. Пустые скамьи, мёртвые информационные табло, рекламные плакаты на стенах, кричащие о распродажах, путёвках, новых моделях телефонов. Плакат фитнес-клуба с подтянутой девушкой в спортивном топе. Надпись: «Начни новую жизнь!» Жестокая ирония, брошенная в пустоту.

Даша остановилась перед плакатом и посмотрела на девушку в спортивном топе. Лена мягко потянула дочь за руку.

— Пойдём, солнышко.

— Мам, а когда мы домой?

Лена не ответила. Просто потянула сильнее, и Даша послушно зашагала дальше.

Мы прошли станцию и спустились в следующий перегон. Жила свернул в технический проход, и мы снова оказались в коллекторе. Потолок ниже, стены уже, запах гуще.

Через десять минут воздух изменился. Я почувствовал это раньше, чем понял, что именно не так. Запах, тонкий, сладковатый, как перезрелые фрукты, только резче, химичнее. Он царапал горло и оставлял привкус, от которого хотелось сплюнуть.

Жила остановился. Поднял руку.

— Чувствуете?

— Что за дрянь? — спросил Егор.

— Сероводород. Газовый карман. Где-то впереди прорвало канализацию или грунтовые воды вынесли органику. Концентрация пока слабая, но если усилится, можем нахвататься.

— Насколько опасно? — спросил один из братьев.

— При слабой концентрации вонь и тошнота. При средней головокружение, потеря координации. При высокой потеря сознания и смерть. Быстрая. Минуты.

Лена прижала ладонь к лицу Даши, закрывая нос и рот. Девочка замотала головой, пытаясь высвободиться.

— Не закрывай ей лицо, — приказал Жила. — Так хуже. Если концентрация станет опасной, мы почувствуем задолго до критической отметки. Сероводород воняет, пока не убивает. Проблема в том, что при высокой дозе рецепторы отключаются и запах пропадает. Тогда уже поздно.

— Весело, — выдавил тощий в очках.