Страница 69 из 75
— Ладно, товарищи… коллеги, — не сразу подобрал термин Николай Сергеевич. — Давайте остановимся пока. Завтра долгий день, очередной. Начнём с обхода, потом приёмка эшелона. Там тоже планируются практические занятия по «Николиной карусели»… то есть новейшей системе транспортировки по «Пироговским рядам». Во второй половине дня — лекции по новой методике, по промыванию ацидофилином. Полагаю, на сегодня нм пора бы уже и расходиться. Вы, това… Дмитрий Григорьевич, в общежитии будете?
— Нет, меня пригласил пожить у себя старинный друг, — улыбнулся Завиленский. — Он всё равно сутками на службе пропадает, а жилплощадь просто так стоит. Вот и погощу у него. Гладишь, и совпадём графиками.
И мне вдруг аж до зуда под коронками стало интересно, кто же это был такой, старый друг бывшего зека? Странно, конечно — зубы у Вани Николина были все свои, коронок не было. А вот зуд был.
— Вот тебе и на, — выдохнул Николай Сергеевич, когда за старым полковником закрылась дверь и прошло некоторое время. В течение которого он продолжал смотреть на медную ручку, словно ожидая, что она опустится и старик вернётся со словами «и, кстати, вот ещё!..». Но он не возвращался. Видимо, и вправду всё сказал.
— Да не то слово, — вздохнул я. Перебирая пластинки, что принёс очередной страшный дед. Да как бы ещё не самый страшный.
— Ты, Ваня, я тебя умоляю, не лезь только больше никуда, — и впрямь взмолился Покровский, даже руки у груди сложив. — По одной половице ходи. Вот уедут все эти делегаты отсюда — глядишь, и выдохнем.
— Это вряд ли, — покачал головой я, думая точно не о музыке.
— В каком смысле? — воскликнул главврач. Но шёпотом.
— Да во всех. Выдохнуть нам, может, и дадут, но только сильно позже. Если обучение первой партии… то есть очереди, — поправился я, косо глянув на товарища Сталина, — призна́ют успешным, то нам очень долго будет не до отдыха, Николай Сергеевич.
— Прав ты, наверное, — ссутулился он. — Но это ведь лучший вариант?
— А то, — кивнул я. — Потому что во всех остальных либо школой будут руководить другие люди, либо не будет никакой школы вовсе. А нас отправят на ландшафтные работы…
— На какие? — снова шепотом переспросил главврач.
— На ландшафтные, — получилось только вздохнуть, и то без радости. — Сводить с просторов Родины зелёные насаждения, превращая их в пиломатериал. Водные артерии создавать, вместо того, чтоб обычные резать и шить…
По лицу Покровского я отчётливо различил тот миг, когда он перевёл мои красивые слова в привычные: «лесоповал» и «каналстрой». И вздрогнул.
— Что же делать? — он еле справился с прыгавшей челюстью.
— У нас есть план и программа. Их, как я понял, никто не менял. Вот и мы не будем, — пожал я плечами. А чего нам оставалось?
— Да ты хоть понимаешь, в какую историю мы попали? — вскричал он. Но опять шёпотом.
— Пока не попали, Николай Сергеевич. И даже не целились, — твёрдо и уверенно ответил я. — Сюда партия прислала сто с лишним врачей. Нам поручила их обучение. И мы продолжим делать то, что умеем и что должны, по плану и в соответствии с программой. Потому что в противном случае мы не попадём в историю, а наоборот.
— Что «наоборот»? — снова вздрогнул хороший врач, опытный организатор. Мой сосед и друг.
— Не попадём в историю, а выпадем из неё. Напрочь, — пояснил я, не скрывая от него правду. — А я не готов. У меня жена молодая и работы выше башки. И пластинки, вон, новые, не слушанные ещё…
Покровский моргнул дважды, посмотрев на меня и на упомянутые мной грампластинки. И кивнул, протягивая мне руку. Я пожал её, скрепляя нашу молчаливую договорённость. Или принимая его обещание «быть за меня».
Патефон я нёс в левой руке, очень надеясь на то, что нам с ним повезёт добраться до дома без потерь. Денёк выдался такой, что приличных слов как-то на ум не шло ни единого, зато нецензурные аж приплясывали за зубами. И споткнись я, услышь неожиданный звук или увидь случайно выскочившего навстречу человека — вылетело бы точно не «Ух ты» или «Батюшки»… Но везло, пока везло. Коридоры школы были пустыми, если не считать молчаливых красноармейцев, кивавших мне, когда я проходил мимо. Готов поручиться — из них я видел раньше максимум двоих, остальные точно были незнакомыми.
В голове крутились фразы из разговоров с Покровским и Завиленским. Например, о том, почему такое странное число курсантов выбрала партия — сто двадцать три. Оказалось, что ещё вчера вечером их было сто двадцать пять, но на подъезде к Тамбову, прямо в вагоне, один надумал приставать к женщине, а второй вступился за неё. И в результате первый оказался в областной, она же земская-губернская, а второй уехал на улицу Энгельса, но не к Березину, а к Матросову — милиция располагалась там же. Но мне и прочему педсоставу и без этих двоих работы наверняка хватит, тут двое погоды точно не сделают
Дома горел свет. С улицы этого, конечно, видно не было, но открыв входную дверь, увидел и даже будто кожей почувствовал тёплые оранжевые лучи с кухни. Стянул сапоги и побрёл туда.
Оксана сидела на своём колёсном троне, глядя в окно. Странно это смотрелось, потому что оно было затянуто тяжёлыми шторами светомаскировки. И плечи её подрагивали.
— Я дома, радость моя, — негромко сказал я, подходя ближе.
Она опустила руки, берясь за обода колёс. По моей просьбе к ним приварили обручи из хромированной трубки, как у привычных мне инвалидных колясок, и теперь жена могла двигаться, не боясь запачкать рук.
Одно колесо крутанулось вперёд, второе — назад, разворачивая резное креслице с бархатом и позолотой. Но смотрел я не на мебель, а на лицо жены, красное и опухшее от слёз.
— Что? — хрипло вырвалось из горла. Я был уже рядом, присев и взяв её ладони в свои.
— Прости меня, Ваня… Прости… — судорожно всхлипнула она.