Страница 68 из 75
— А-а-а… Ну да, ну да… В общем, что-то странное, — почесав щёку, начал Покровский. Покосившись с подозрением сперва на дверь за моей спиной, а потом на наглухо закрытую форточку. — Он сказал, чтобы мы тут не переживали за излишне инициативных товарищей, невзирая на их звания и посты. Что в равных званиях могут быть совершенно разные люди, и слушать стоит тех, кто радеет за дело, а не за личную выгоду. И что опыт неожиданных старых знакомых порой гораздо полезнее партийного рвения.
Он читал с листа блокнота, а последнюю фразу произнёс едва ли не шёпотом, обернувшись виновато на товарища Сталина. Тот, правда, сделал вид, что ничего не слышал.
— Ты понимаешь хоть что-нибудь? — с надеждой посмотрел на меня начальник. Командир и сосед. Хороший человек, которого я считал другом.
— Не вполне. Но, полагаю, если вы сейчас откроете дверь, то там обнаружится товарищ Завиленский. Совершенно случайно, как и товарищ бригврач в тот раз, — медленно, без уверенности, отозвался я.
— Думаешь?
— Ага. Или надеюсь. Обидно будет узнать, что мы с вами оба в происходящем не понимаем ровным счётом ни шиша. И что партия, — покосился я на портрет, — поручила важное дело дважды контуженному дураку, который не может сложить одно с другим.
Поминутно озираясь на меня и на Сталина, Покровский встал из-за стола и подошёл к двери. Помедлив немного, нажал на ручку.
— Вот как кстати, товарищи, а то у меня как раз все руки заняты, — раздался из коридора знакомый уже хрипловатый голос.
И в кабинет вошёл Завиленский. Прижимая к груди голубой чемоданчик. Я такой уже видел. У него под крышкой была оригинальная картинка: скрипичный ключ, на котором гордо реял алый стяг с серпом и молотом, а под ним — надпись: «Главширпотреб. Ленинградский граммофонный завод». Точно такой же чемоданчик с переносным патефоном стоял у нас с Оксаной в гостиной. До тех самых пор, пока вместо того крыла дома, где была наша квартира, не осталась обгорелая яма.
— Вот как-то так, дорогие коллеги, — завершил краткий рассказ Дмитрий Григорьевич, и откинулся на спинку стула.
Мы с Покровским переглянулись. Он сглотнул, я кашлянул глухо.
— Я понимаю, что эти известия вряд ли покажутся вам приятными, — склонил голову Завиленский. — А вы, в свою очередь, наверняка понимаете, что сведения эти — не для широкой огласки.
Мы с главврачом кивнули. Мы прекрасно понимали, что говорить об услышанном от военврача первого ранга не будем даже между собой.
Репрессированный, но полностью реабилитированный после, пожилой хирург оказался в числе тех немногих, кто не затаил злобу и ненависть, не стал саботажником и вредителем, чтоб отомстить Родине за несправедливое наказание по ложному доносу. Он продолжил работать. И стал начальником военного госпиталя, что было тоже нечасто с его-то статусом и пометками в деле. И, что было вовсе уж невероятно для меня, но, кажется, ничуть не удивило Покровского, сделался сперва внештатным консультантом, а потом и чуть ли не кадровым сотрудником нарокомата, который он обязан был, как многие считали в моё время, бояться и ненавидеть. И его, надо думать, проверяли и испытывали не раз и не два, раз прислали сюда аж из Свердловской области, куда сперва эвакуировали вместе с госпиталем.
Дмитрий Григорьевич поведал, пусть и так же не напрямую, как бригврач по телефону, что в Главном Управлении не всё гладко, и что есть отдельные товарищи и даже целые группы товарищей, а точнее — граждан, по которым у других, ещё более ответственных товарищей, сложилось неприятное мнение. И для проверки этого мнения была спланирована операция.
По нашим с Покровским лицам было предельно ясно — нам все эти известия были вообще без надобности. И нашими операциями были те, к которым мы привыкли, те, которым нас учили, и которым теперь собирались учить других врачей мы сами. И то, что «четырёхсотый» и школа при нём вдруг становились плацдармом для Кремлёвских разборок, нас не радовало совершенно. Потому что оба мы прекрасно понимали — при проведении подобного рода мероприятий вполне могут быть жертвы, накрытые «дружественным огнём». Или даже «допустимые потери». И ни в одну из этих категорий попадать ни у меня, ни у Николая Сергеевича, не было ни малейшего желания.
— Я понимаю, коллеги, как это всё звучит. Но уверяю — на вашей работе, что врачебной, что преподавательской, отразиться это никоим образом не должно, — уверенно, хоть и негромко, произнёс Завиленский.
Ему очень хотелось поверить. Но старый анекдот о том, что верить нельзя никому, даже себе, лез на ум постоянно.
— Мы понимаем, товарищ военврач первого… — начал Покровский.
— Дмитрий Григорьевич, — мягко поправил его пожилой врач непростой, очень непростой судьбы. — Если мы наедине, не нужно званий. Мы, в первую очередь, врачи, коллеги. И это главное.
В это тоже очень, очень хотелось верить. Но я помнил того Владимира Николаевича, и в цивильном старомодном костюме, и в шинели с «ромбами» на петлицах. Помнил его руки с коротко обрезанными ногтями и пристальный взгляд глубоко посаженных глаз на породистом, дворянском лице. И не был уверен, что тот бригврач был врачом именно в первую очередь. Но деваться нам всё равно было некуда. Наверное, точно так же думал и главврач-директор школы.
— Хорошо, Дмитрий Григорьевич, — кивнул, помолчав, Покровский. — Мы с Ваней понимаем важность. И обязуемся хранить в тайне услышанное здесь. И оба очень постараемся не поддаваться на возможные… провокации.
Я вздохнул, кивая. Стараться — это очень хорошо, просто здорово. Я с самого августа старался никуда не влипать и не поддаваться. Но одно дело — стараться, и совсем другое — не влипать. И почему-то подумалось о том, что если эти высокие интересанты в Кремле общего языка не найдут, то о ссылке за Урал нам с женой будет смешно даже мечтать.
— Спасибо за вашу поддержку на лекции, Дмитрий Григорьевич, — посмотрел на старика я. — Мне кажется, все слушавшие вполне прониклись.
— Ну, не все, конечно, — отмахнулся он легко. Хотя смотрел на меня по-прежнему внимательно. — Но всяко лучше, чем слушать всякие глупости о том, что методика порочна только потому, что о ней не писали в своих трудах товарищи Маркс и Энгельс.
Он с неожиданной хитрой улыбкой глянул на портрет Сталина за спиной у Покровского. Который — Покровский, не портрет — сморщился так, будто у него заболели разом все зубы, даже те, которых давно не было.