Страница 65 из 75
И вот тут я вспомнил, где и когда видел этого уверенного человека. В кабинете у Евгения Владимировича Клумова, заведующего хирургическим отделением Первой Советской больницы города Минска. Там был ещё Михаил Павлович Соколовский, наш декан. Они беседовали с измождённым худым пожилым человеком, заросшим спутанной бородой. Узнать в нём полковника медицинской службы у Вани Николина тогда не хватило ни фантазии, ни времени — Клумов быстро выставил юного санитара, сына репрессированного профессора, Николая Ильича Николина, за двери.
— Товарищ Завиленский, вы позволите мне оппонировать?
Браверман поднялся, снимая халат. Видимо, чтобы сомнений в его звании, в трёх «шпалах» на петлицах, не возникало. И вышел из-за парты, становясь спиной к двери, словно призывая в свидетели или в группу поддержки портреты позади. И теперь мне показалось, что Пирогов едва сдержался, чтоб не плюнуть с портрета на макушку военврачу первого ранга, подтянутому, гладко, до синевы выбритому, пахшему одеколоном, в отглаженной форме. Видимо, две контузии — и впрямь лишку, права была жена…
— Вы привели блестящие примеры из истории, — начал Аким Михайлович с ледяной вежливостью, скрывавшей, кажется, ярость. — Но вы, коллега, вероятно, забыли, что мы живём не в XIX веке. Мы живём в Советском Союзе, где приоритеты развития науки — плановость и чёткое следование указаниям партии. В отличие от царской России и иных, упомянутых вами, стран, мы не позволяем шарлатанам вводить в заблуждение врачей и пациентов.
Он сделал шаг вперёд, и голос его стал жёстче:
— Метод Николина не прошёл достаточных клинических испытаний. Аппарат «ЧКС-41» — это кустарная поделка, экспериментальная конструкция, которая может дать сбой в любой момент. А вы, товарищ Завиленский, вместо того чтобы дальновидно призвать нас к осторожности, поднимаете знамя «борьбы с бюрократией». Что вы предлагаете? Отменить все правила, приказы, наставления и позволить каждому молодому врачу экспериментировать на раненых? На живых людях⁈ На наших боевых товарищах, коммунистах⁈
Вот это я влип… Не надо было обладать чрезмерной фантазией или академическими знаниями истории, чтоб понять происходившее в аудитории. И предположить, как могли бы развиться события дальше. И все мои щенячьи восторги по поводу писем от Приорова и Милосердова могли прямо сейчас начинать, как говориться, заканчиваться. Потому что подай Браверман информацию так, как он, наверняка, умел, нужным ему образом — и виза Берии на следующем, увиденном мной документе, будет совсем другой. Это если повезёт её хотя бы увидеть. Это что ж получается — в тыловом госпитале вредительствует сын репрессированного? Врага народа⁈ И второй лишенец прилюдно смеет его поддерживать, подвергая сомнению, страшно сказать, линию партии⁈
Та часть меня, которая была Ваней Николиным, оледенела, парализованная ужасом. И от этого замер я весь, потому что мы давно стали единым целым.
Завиленский смотрел на Акима Михайловича спокойно, будто бы даже с сожалением, так, словно ожидал от оппонента бо́льшего.
— Я предлагаю, товарищ Браверман, не путать бюрократию с коммунистическим порядком. Порядок — это когда есть, как вы верно сказали, план внедрения и чёткие критерии оценки нового метода. А бюрократия — это когда любой новый метод с порога отвергают, потому что он «неудобен» или «не проверен».
— А вы уверены, товарищ Завиленский, — грубо перебил его красно-синий полковник, стоявший под портретами, —что вправе позволять себе судить о коммунистическом порядке? Вы, человек, который был осуждён военным трибуналом, арестованный, судимый! Вы считаете, что ваше мнение о методах работы ГВСУ имеет хоть какой-то вес?
По залу прокатился слитный вздох. Дмитрий Григорьевич побледнел, но явно не от страха.
— Моё дело было прекращено, и я был полностью реабилитирован, — ответил он негромко, но твёрдо. — И говорю не о методах работы ГВСУ, не нужно таких грубых подмен. Тут все взрослые люди, есть и члены партии, помимо вас, Аким Михайлович. Я говорю о том, что видел своими глазами. И о том, что новое и перспективное в медицине, и не только в ней, часто гибнет не из-за того, что оно плохое, а из-за того, что оно неудобное или непривычное. И если я молча буду смотреть, как ещё одного талантливого врача зажимают в рамки «инструкций» и «наставлений» — то не будет ли это предательством по отношению к учившим меня, товарищ Браверман? Для этого я выжил в лагере? Чтобы малодушно думать только о собственном покое и безопасности? Мне много лет, я видел и пережил достаточно для того, чтобы не держаться за свой пост, завидный, почётный и безопасный, в глубоком тылу. Но дело не в том, что могу потерять я, а в том, что может потерять советская медицина, товарищи!
Вот даёт! За спиной уже чернеющего, кажется, Бравермана — Ленин и Сталин. А за ним — весь советский народ в лице ста двадцати двух врачей, военных хирургов. Которые, может, пока и не определились, чью сторону принять, но видели, как оперативно их сюда доставила партия и её отдельно взятые органы. И каждый, наверное, понимал, что подводить их, и партию, и органы, ну совсем уж опрометчиво.
— Я повторю, — глубоко вздохнув и заметно успокоившись, продолжил Завиленский. — Советская медицина и наш народ, наша Красная Армия, бьющаяся сейчас, в эту самую минуту, с захватчиками на фронтах от Ладоги до Чёрного моря, не имеет права позволить себе потерять перспективнейшую методику из-за одного… — вот это выдержка у старика! Я бы точно не сдержался, сказав про «одного чудака!» — одного скоропалительного решения. И я уверен, коллеги, что мы с вами успеем и изучить, и опробовать работу с аппаратами ЧКС-41. А наши старшие товарищи примут единственно верное решение касательно методики и её автора.
Он сел на место. В зале стояла мёртвая тишина, в которой было слышно, как за стеной сигналил автомобиль, а под портретами великих сипел и отдувался тревожного цвета полковник, смотревший на Завиленского с ненавистью, которую уже не скрывал.
— Хорошо, — хрипло проговорил Браверман. — Отличная речь, товарищ Завиленский. Я непременно доложу о ней в ГВСУ.