Товарищ военврач V

Глава 20 Школьная пора

Те нечаянные деньги, какими по решению командования товарищ Митряшов тогда премировал меня и Николая Сергеевича, я забирать не стал, так у Покровского в кабинете и оставил. Там хоть сейф был, не то, что у меня под лестницей. И обращался к нему за ними всего пару раз — когда вернулись из-под Вязьмы, и раньше, перед тем, как заехать на новую жилплощадь, отправляя Оксану Палну «в набег». Основная сумма тех, что принёс на Интернациональную — сто шестнадцать, там и осталась, погорев, надо полагать, вместе со всем, что могло сгореть. Окся начала было переживать, но я велел не разводить мещанские настроения. Надо тебе денег — просто скажи мужу, сколько. И пальцами так обозначил высоту стопки купюр, позволив себе немного «пофорсить», как тут говорили. Помнится, в одной из командировок в южные края так было, оттуда и повелось. Там каждому выдали пакеты, в которых были пачки тамошних ярких фантиков, на которых понятными были только цифры с кучей нулей, и мы, прибывшие недавно, уточняли у ребят, тянувших второй или третий контракты, сколько надо было брать с собой, идя на рынок. Они тогда тоже обозначали количество наличных не суммами, а высотой стопок в два-три сантиметра.

Посмотрев вслед жене, требовавшей от сержанта максимально ускориться, улыбнулся и пошёл работать дальше. Но вышло не сразу.

— Ваня, зайди, пожалуйста! — из двери кабинета по правую сторону выглянул Покровский, махнув мне.

Там за столом, с нужного, привычного, главного торца сидел товарищ Браверман, глядя на меня, как на врага народа. Николай Сергеевич уселся, обойдя столешницу, напротив, и приглашающе указал на стул. Выглядя при этом как-то грустно.

— Вы что себе позволяете, Николин? — баритон прокатился по кабинету, отражаясь от пустых пока стен, рождая эхо. Звонкий какой военврач первого ранга, настоящий полковник. Пожалуй, и в коридоре его слышно было, и даже на улице — вон, форточка приоткрыта чуть. А дыму в кабинете Покровского всё равно столько, что аж глаза слезятся.

С какого, интересно, перепугу он взялся меня строить? За то, что я спас Степанову обе руки? Хотя формально, конечно, в своём праве был товарищ — не дело оспаривать приказы старших по званию.

— Позвольте, я начну, Аким Михайлович, — мягко вступил начальник госпиталя, но тут же был перебит. Вернее, даже оборван.

— Не позволю, товарищ Покровский! Развели тут чёрт знает что у себя! Это что за бардак⁈ Почему открытие школы советских хирургов начинается с махровой антисоветчины⁈

Он набирал обороты, как двигатель самолёта на взлёте. И если эта громкость ещё не предельная, то когда он выйдет на пик, тут, пожалуй, и стёкла повылетают.

Главврач «четырёхсотого» смотрел на меня с тоской, бледнея. Мне даже жаль его было — только-только переехал на новую жилплощадь с супругой, получил партийное поручение организовать работу учебного заведения, столько всего сделал — и вот вам, пожалуйста! Слова «махровая антисоветчина» здесь имели вполне определённый вес, тем более, если их орали полковники. И такого подарка хорошему человеку, которого я точно считал своим другом и старшим товарищем, я не хотел совершенно. Поэтому не стал усугублять, а обратился в покрасневшему от натуги Браверману спокойно:

— Боюсь, мы не с того начали, това…

Но закончить не получилось.

— Я начал с того, что считаю нужным! — заорал он так, что стёкла и впрямь звякнули. — И продолжать буду тоже так, как сам решу! И не потерплю, чтобы любой щенок позволял себе нарушать субординацию и дисциплину! Война вокруг, если вы тут не заметили, и только дисциплина и порядок могут помочь…

Дальше я не слушал. Не то, чтобы у меня «забра́ло упало», как говорил Саня Хватов, мой друг-сибиряк, над которым меня и срезал очередью враг в прошлой жизни. Там мне было гораздо больше лет, чем Ване Николину, который здесь получил опыт старого врача, и там на меня тоже неоднократно вот точно так же блажили люди под большими звёздами. И я очень часто слушал их молча, хмуро, точно так же зная, что моей вины нет никакой, и орут они просто потому, что могут, что привыкли, что иначе не умеют. Слушал и молчал, помня отцову присказку, «собака лает — ветер носит». Но там от того, что старого врача в очередной раз какой-нибудь красномордый полкан надумает возить мордой по столу, не останавливалось дело партийной, государственной важности.

— Товарищ военврач первого ранга! Разрешите обратиться к товарищу военврачу второго ранга? — гаркнул я, вставая и принимая сразу стойку «Смирно».

— Сиде-е-еть!!! — от его вопля аж графин звякнул на столе тревожно, и форточка открылась, кажется, шире.

— Николай Сергеевич! — продолжил я, не глядя на начинавшего синеть Бравермана. — Аким Михайлович ассистировал мне при установке двух аппаратов ЧКС-41. Убеждён, что его опыт и высочайшая квалификация позволили ему оценить принцип работы и методику чрескостного остеосинтеза. Полагаю, гораздо целесообразнее поручить обучение именно ему. А я пойду.

— Куда⁈ — хрипло проревел багровый полковник, наваливаясь грудью на стол.

— Садиться, как приказано было, — не глядя на него, ответил я Покровскому. На которого смотреть было больно. — Дойду до товарища майора госбезопасности, пока он ещё, вроде бы, не уехал, и сдамся. Признаюсь в нарушении дисциплины и в антисоветчине — это как раз их профиль. И поеду в НКВД. А там сдам предписание об организации обучения, то самое, с визой Лаврентия Павловича Берии. Чистосердечно повинюсь, что подвёл, что не оправдал, не осознал…

Форточка распахнулась широко порывом осеннего ветра, ударившего снаружи. Точно так же распахнулся рот товарища военврача первого ранга. И только главврач смотрел на меня скорбно, поджав губы. На портрете за иссиня-багровым Браверманом понимающе щурился товарищ Сталин.

— Сссядь… те, товарищ Николин, — шипяще-свистящий звук, с каким начал фразу Аким Михайлович, предвещал явно какие-то другие слова. Но он, взрослый и опытный человек, каким-то чудом совладал с собой.

Я перевёл взгляд с Покровского на портрет, держа лицо решительное, волевое, готовое ко всему. Кивнул, чуть нахмурившись, будто соглашаясь с весомо молчавшим с портрета вождём, и сел обратно. Отметив, как теперь начала уходить краснота и синева с Бравермана.

— Полагаю, вы поняли недопустимость и ошибочность своего поведения? — отдышавшись чуть, отпив из стакана, произнёс он.

Даже передать не могу, каких сил мне стоило не переспросить: «а вы?».