Страница 57 из 75
Глава 19 И вновь продолжается бой
— Чего скажешь? — скучным тоном спросил Дед.
Я молчал, в третий раз перечитывая строки. Схемы ящика для зеркальной терапии и аппарата Илизарова не рассматривал — смысла не было. Они выглядели тщательно перерисованными, будто сосканированными с моих почеркушек. Только на моих не было дополнений на немецком. Как не было и понимания того, что ещё могло утечь к немцам. И справятся ли они с аппаратом, не имея пояснений по его работе. Хотя, если подумать о том, что снимки Степанов мог передавать в течение нескольких недель, то разберутся — спицы на рентгене не заметить трудно, и динамика смещения осколков тоже понятна… Но это одна из самых первых схем, потом были и подробнее, на «форматках», по ГОСТу оформленные. Если немцу хватило этой — к чему тогда вся эта пляска с подрывом «четырёхсотого», с налётом авиации? Что-то не складывается…
— Жене недавно советовал молчать громче, — сипло ответил я. — Чтоб за умную сошла.
— Мудрый совет, — нейтрально согласился он. — А по делу?
— А по делу — не по званию вопрос, Андрей Ильич. Но кажется мне, что переиграл нас фашист. И то, что должно было служить Красной Армии, возвращая в строй наших бойцов и облегчая страдания ампутантам, теперь будет не только у нас. И это, как я думаю, очень и очень плохо.
— Интеллигентно сказано, — помолчав, проговорил Дед. — Я бы грубее выразился.
— А толку? — пожал я плечами, глядя на ровные чёрные строчки. Перечёркивавшие невероятно значимое конкурентное преимущество советской медицины. Да, это была тяжёлая потеря. Пожалуй, вполне сопоставимая с потерей чертежей и заготовок тех миномётов, которые фашисты получили, захватив военные заводы Харькова в моей истории. Здесь, если я правильно понял случайно или неслучайно оброненные при мне обрывки фраз, Михаил Григорьевич Соколов успел сделать всё необходимое для того, чтобы этого не произошло. Я ещё порадовался тогда, узнав, что из Харькова успели вывезти практически всё, а что не успели — подорвали, лишив немцев надежды на получение ресурсов, производственной и материальной баз. И вот — на тебе…
— Что думаешь делать?
Вопрос наверняка был с подвохом — от таких деятелей других не поступало. Но страшно мне не было, и думать долго я не стал.
— Работать, Андрей Ильич. Как могу и как умею. Как приказано. Я — советский врач и работы не боюсь. А вся эта тряхомудия вокруг — шпионы, взрывы, загадки всякие — мне как серпом. Я бы без этого всего успел больше.
— Ишь ты, — прищурился Дед. — Не иначе, с Оксаночкой переобщался, да с Зиной? Только «ёкселя-мокселя» и не хватает.
— Не хватает много чего, товарищ майор госбезопасности, — не принял шутки я. — В первую очередь времени. Уходит оно, зараза такая, на другие задачи, вместо моих. Поэтому то, чтоя́буду делать — дело десятое. Главное, что будете делать вы.
— Думаешь, этот вопрос по званию? — нахмурился он.
— Думаю, этот вопрос по логике, по здравому смыслу. И вместо того, чтоб проверять меня, сто раз проверенного вдоль и поперёк, лучше того «Гефеста» искать, который всю эту кашу заварил.
— Давай-ка ты не будешь меня учить делать мою работу, товарищ Николин, — проговорил Березин. Голосом, в котором было одинаково примерно злости, предостережения и усталости.
— И в мыслях не было, — поднял я глаза на него. — Своими делами каждому надо заниматься. Мне — лечить, вам — обеспечивать Родине безопасность. И я не собираюсь и раньше не собирался в чужие дела лезть — ни в аферу с немецкими обезболивающими, ни в малину с нашими ворами, ни под бомбы тем более. Оно как-то само так получилось.
Дед глубоко и тяжко вздохнул. Будто давая понять, что не всё «оно» получилось так «само». И что за некоторые моменты он, возможно, даже чувствовал некоторую вину. Но они были в прошлом, повлиять на которое не мог никто. Практически никто. Хотя, если вдуматься, даже я здесь менял не прошлое, а настоящее. И то с трудом.
— Ладно. Допустим, ты и в самом деле не шпион, — он кривовато улыбнулся. — А минский самородок-самоучка, хирург-виртуоз.
— А давайте допустим, что шпион, — разозлился я. — Который летает под Вязьму, спасает там Ершакова и Семеновского, тут — Костенко и остальных. Придумывает, как сделать меньше инвалидов среди советского населения. Лекарственные препараты новые с аптекарем химичит. Что-то хреновый я шпион получаюсь, не находите? На кой хрен мне все эти, как вы говорите, фокусы? Сидел бы себе на заднице ровно, как тот же Степанов.
— Ну, например, на тот хрен, чтобы привлечь к себе наше внимание, — жёсткий тон давал понять, что с молодым военврачом сейчас говорил не просто старый чекист, а весь его наркомат. — Заинтересовать. Доказать свою полезность и лояльность. Заслужить перевод в Москву. Там, зная тебя, наверняка доиграться до встречи с руководством страны. И вот тогда-то и проявить свою враждебную сущность.
Об этом я как-то не думал. Говорю же — не шпион я, сроду им не был.
— Сложная какая-то схема, — хотелось почесать в затылке, но вместо этого потёр подбородок.
— А ты много тут простых видишь? — поднял бровь Березин. — Вот ту же Костакову взять. Там примерно похоже вышло, как и со Степановым. Похищенные в июне архивы Львовского обкома и облуправления НКВД попали в чьи-то цепкие лапы. Оттуда узнали про Александра Степанова и его брата-близнеца, оттуда же — про Светлану Костакову.
— Он же говорил, что из Ленинграда, — только и смог выговорить я. Да уж, схема и впрямь выходила совсем не рядовая.
— Это они с братом из Ленинграда, а родители их, Илья Аркадьевич и Ганна Тимофеевна, как раз из-подо Львова были. И Светланы родители тоже, только район совсем другой. Из бывших, из безземельной шляхты они, там её звали чиншевой или околичной. Костаковой она потом стала, как и он — Степановым. Те, околичные, от крестьян ничем не отличались, пахали сами, но гонору дворянского — что ты. В каждой хате под сундуком по гербу, старые памятки всякие, детей растили так, чтоб с соседями не знались — невместно шляхте, пусть и нищей, как церковная мышь, с чёрным людом водиться.
Надо же, а я думал, что шляхта — только литовское, польское и белорусское явление. Хотя, чему удивляться? Тут же всё рядом, а за столетия чего только не намешалось.