Страница 54 из 75
Глава 18 Обухом по голове
Боли почему-то не было. В смысле той боли, которая бывает, когда тело разрывает пуля, в том числе в местах гарантированного поражения. Мне, однажды уже убитому очередью в грудь, горло и лицо, было, с чем сравнивать.
Больно было слышать, как кричала за моей спиной моя жена. И понимать, что я лечу в другую сторону, не к ней. Причём, понимание того, что я лечу, пришло чуть раньше ответа на вопросы «какого черта?», «как?» и «куда?». И я рванулся назад, ещё не успев упасть, и даже не задумавшись о том, почему собирался падать.
— Тихо, Вань, свои, — раздался над ухом голос Серёги Мальцева. — И не рвись. А то порвёшься.
Он всегда говорил без эмоций, но вот конкретно сейчас звучал и вовсе страшно. Никак он звучал, если такое только бывает. Хотя, какие сомнения? Сказал же. Примерно с тем же выражением, с каким лязгает затвор винтовки, пока смотришь ей в срез ствола.
— Пусти! — прорычал я.
— Пущу, конечно. Когда пойму, что ты ни себе не навредишь, ни нам работу не запорешь, — тем же тоном, без всякого выражения, сказал он.
И я, наконец, затих, поняв, что сопротивляться таким, как он, не просто глупо, но и смертельно опасно. Услышав голоса за дверями, сквозь которые меня за грудки, как тряпочного, вдёрнул внутрь Мальцев.
— Прочь от него! Не подходить! — хрипел снаружи голос, отдалённо похожий на Березина.
— Он ранен! Истечёт кровью! — отозвался красивый глубокий баритон.
Голос старого чекиста ответил лаконично, вероятно, имея в виду, что не возражает против того, чтобы кто-то раненый истёк-таки, весь, вместе с репродуктивными органами. Но добавил конкретики:
— У него может быть бомба!
Судя по звукам оттуда, это волшебное слово было куда результативнее — зашуршали по укатанному техникой гравию, пересыпанному песком, десятки ног. Народ был военный, медики — эти могли броситься спасать раненого вопреки приказу. Но бросаться на бомбы их не учили. Скорее, наоборот.
— Жгуты ему. Ноги тоже стянуть. Что, товарищ Браверман, думаете, истечёт, паскуда? — озаботился голос, ставший уже больше похожим на березинский.
— А отку… Виноват, не знаю вашего звания, товарищ, — а вот баритон звучал уже менее уверенно.
— Майор госбезопасности, Аким Михайлович. Березин моя фамилия, — теперь стало понятнее с первым голосом, а у второго появились ФИО. И, судя по тому, как говорил Дед, собеседником его был один из военврачей первого ранга — вряд ли бы он стал беседовать с кем-то ниже званием.
— Ну вставай, чего разлёгся? — от подслушивания отвлекла жилистая ладонь Серёги перед лицом. Я ухватился и встал, сразу оборачиваясь к дверям.
— Можно?
— Нужно. За мной, — кивнул он и спокойно вышел в тусклый вечерний холодный Тамбов. Я шагнул следом.
Первое, что бросилось в глаза и едва не бросилось ко мне, была, разумеется, жена. Вторым — Коля, прижимавший её одной рукой к трону, а во второй державший ТТ. Стволом вверх. Третьим — Андрей Ильич Березин, смотревший на меня без одобрения, но и без ненависти, вроде бы. Так я ничего и сделать-то на этот раз не успел — влетел в школу и всё. А вот ноги четвёртого, над которым склонились две фигуры в шинелях, показались мне смутно знакомыми.
— Разрешите, товарищ майор госбезопасности? — уточнил на всякий, наверное, случай Серёга.
— Ну а чего, связать его, что ли, тоже, как этого… — буркнул Дед. — Проводи ближе.
Мальцев кивнул. Я подошёл к лежавшему.
Рентгенолог-виртуоз «четырёхсотого», Леонид Ильич Степанов, бледный, с перевязанными высоко подмышками обеими руками, смотрел на меня тускло, скучно, будто не узнавая. Кличка «Фиксаж» стала условно понятной. В отличие от всего остального.
— Проникающие обеих рук, предположительно огнестрельные переломы плечевых костей, — подняла голову одна из фигур в шинелях, та, что была у правой руки.
Я узнал и кивнул Владу, Владлену, мы с ним уже работали. Толковый парень.
— Если там справа Павлик был, а слева Федя, то переломы не предположительно, а гарантированно. Чистая работа, — буркнул едва слышно за моей спиной Мальцев. И Дед аж вскинулся, глядя на него зло. Вот ведь слух у человека?
— Леонид Ильич, как же так? — только и произнёс я.
— Прости, Ваня, — хрипло ответил он. — Не мог я по-другому.
— Да на вас же вся травматология только что не молится! — я никак не мог поверить, не мог принять то, что этот пожилой человек, ценный, очень ценный специалист, оказался врагом. Я надеялся на ошибку.
— А молиться нынче опасно, Ваня, — неожиданно зло бросил Степанов. — И давно уж. Я вот молился втихую, и прежде, и теперь, да толку-то… Люба Сличенко тогда показала мне бумаги. Брата моего бумаги, Шурки. Близнецы мы с ним были, только я старше на две минуты, как доктор говорил.
Он смотрел в низкое небо с улыбкой. Травматический шок? Вполне возможно. Но для бреда как-то уж больно связно звучит.
— Шурку расстреляли. Я взял фамилию тётки, уехал из Петрограда… Ленинграда.
То, как он произнёс название, с акцентом на фамилии вождя, доброго дедушки с лукавым прищуром, который я помнил по букварю, говорило о том, что наш госпитальный рентгенолог линию партии поддерживал и разделял не всецело.
— Новую жизнь начал, с чистого листа. Метрики поддельные купил, аттестат. В Харьков ездил, ремеслу заново учился, чтоб снова диплом получить и свидетельства. Тут осел. Без семьи, без родни, без друзей. Бобылём жил.
Я заметил краем глаза, как шевельнул пальцами Березин. Кажется, не давая кому-то прервать эту исповедь человека, замыслившего недоброе на советскую власть. Поднявшего на неё руку. И лежавшего теперь с перебитыми обеими в луже собственной крови.
— Люба просила немного. Фамилии со снимков сообщать, да характер ранений. Ничего такого, что могло показаться товарищам вредительством, — слово «товарищи» тоже прозвучало необычно. Вроде как с сарказмом, а вроде как и вымученно. — А потом Люба отравилась. А ты, Ваня, и помереть-то ей не дал спокойно. Зато отдал её чекистам. И нету больше Любы…
— Любы, Леонид Ильич, сроду не было, — не удержался я. — Тварь была фашистская, мразь, которая извела народу без счёту!
Березин, кажется, сделал невероятное. Просто не пнув меня в колено, не заорав и не приказав оттащить к чёртовой матери, а только покачав недовольно головой.
— А, какая б ни была, а всё не те, кто по ложному доносу человека в распыл пускают, — твёрдо, но уже не вполне здраво, прохрипел Степанов. — И бумаги, что Шуркины, что мои… Снеси она их этим — где б я был? Что бы со мной… Куда уж…