Страница 4 из 75
Глава 2 Ангел-хранитель
Я не бежал. Я летел.
Наверняка со стороны это смотрелось менее динамично, чем с моей точки зрения. Которая плыла, тряслась и дёргалась так же, как и не до конца вернувшееся сознание. Но ждать, когда мне станет хоть немного полегче, я не мог. И рванул, не начав ещё даже дышать толком. И на бегу тоже предсказуемо не раздышался.
Кругозор сжался почти до точки. До той, за которой где-то впереди были ворота «четырёхсотого». Должны были быть. Вокруг этой точки дёргались и тряслись чёрно-белые мухи, отвлекавшие, норовившие закрыть всё пространство, включая это крохотное окошко, за которым было крыльцо госпиталя, операционная, врачи. И всё это — под мерзкий писк в ушах. Нет, прямо в самом центре головы, там, где, наверное, должен был находиться таламус, отдел головного мозга, перегруженный сейчас сигналами боли и отчаяния.
Ноги несли меня вперёд, но с каждым шагом земля словно выгибалась и дёргалась, как спина дикой лошади, так и норовя сбросить. Рельсы железнодорожных путей делались будто бы выше, хотя, конечно, не могли расти. Но проклятые железяки как-то умудрялись бросаться под сапоги, подворачиваться на ровном месте, цепляться за каблуки. Я спотыкался, но не падал, потому что не мог позволить себе упасть. Потому что на руках у меня была Оксана, моя жена. Моя лучшая половина, которую только что вырвало из моих объятий взрывной волной, пробило осколками и бросило на стылую ноябрьскую Тамбовскую землю. В кусты, как под откос. Этот взрыв раскидал нас в разные стороны, как и эта война — сотни тысяч других семей. Ни до одной из которых мне не было сейчас никакого дела.
Она казалась лёгкой. Наверное, даже слишком лёгкой для женщины, которая ещё совсем недавно, кажется, волокла с рынка сумки, весившие, как она тогда со смехом говорила, как половина всех её тяжких грехов. Сейчас она молчала и не шевелилась. Только голова и ступни её безвольно мотались в такт шагам, и это было страшнее всего. Я прижимал её к груди, стараясь не трясти, но выходило плохо — на бегу не трясти невозможно. Ноги забились, дыхание рвалось из горла короткими, злыми рывками, но я его тоже не слышал. И упасть не мог, потому что нёс жену в операционную. И если бы я упал — всё, конец и ей, и мне. А сквозь мерзкий писк бормашины пробивалась одна-единственная мысль, крутившаяся бесконечным повтором, старой патефонной пластинкой: «Успей, только успей. Ты не имеешь права не успеть».
Впереди, в чёртовом хороводе чёрно-белых точек, как в старом телевизоре с плохим сигналом, показались распахнутые настежь ворота «четырёхсотого». Внутри, в свете автомобильных фар и керосиновых ламп, суетились люди. Много людей, моих коллег и друзей. Тех, кто мог, кто должен был сейчас помочь мне.
Когда в ворота ввалилась дёргающаяся странная фигура, норовившая завалиться направо, работы у персонала было уже много. Новые ребята-хирурги, ученики самого Бурденко, развернули сортировку прямо во дворе: носилки стояли рядами на специально подготовленных Ненашевскими мастерами ко́злах-подставках, санитары сновали между ними, сёстры накладывали жгуты и делали перевязки. Первая полуторка с усатым Петровым за рулём со скрипом и свистом замерла у самой черты на стене — той, что обозначала границу, дальше проезжать было нельзя, потому что это замедляло выгрузку. Отлаженная за эти недели система Николина работала и без него.
Всё шло привычно и нервно. Николай Сергеевич стоял на крыльце, в накинутой на плечи шинели, с вечно красными от недосыпа глазами. Он знал, что операционные, все, кроме одной, заняты его новыми подчинёнными — теми, кто был, пожалуй, наголову лучше его, начальника госпиталя, в части хирургической техники, но на две головы ниже Николина в способности вытаскивать с того света самых безнадёжных. А самого Николина где-то носили черти. Или НКВД.
Вторая фигура, перекошенная на левый бок, вбежала следом за той первой, странной. И первая вдруг заорала хриплым, страшным, но странно знакомым голосом:
— Какая свободна⁈
Покровский вздрогнул, как от удара или выстрела, с трудом, но узнавая изменившийся почти до полной неузнаваемости голос. Который ещё так недавно устало шутил с заместителем начальника облуправления НКВД, а теперь звучал, как отвратительный скрежет металла по стеклу. Главврач едва не закричал, увидев лицо доктора Николина, надежды и чуда «четырёхсотого»: окровавленное, с перекошенным ртом, дорожками крови из ноздрей и ушей. И с чьим-то телом на руках.
— Какая свободна⁈ — снова проорал я, не слыша собственного голоса, не зная, ору я или хриплю еле слышно, сорвав глотку первым же криком. Но люди вокруг зашевелились, замахали руками, что-то закричали в ответ. Я не понимал. Я не слышал. Работа едва не встала — врачи поворачивали головы, тоже начиная махать окровавленными руками, что-то орать, судя по открывавшимся ртам. Но мне было не важно.
Что-то ударило в правое плечо. Я скосил глаза. Коля. Лицо его было в саже и кирпичной пыли, на щеке — глубокий, почти сквозной порез, из которого текла кровь, но он не обращал на это внимания. Он показывал мне два пальца. Два. Я моргнул. И понял. Свободна вторая операционная. Чарный, в отличие от меня, слышал, что орали остальные, и придумал, как донести информацию до глухого и контуженного.
Но думал я об этом уже на бегу, не чуя под ногами ступеней, взлетая на крыльцо, откуда только что не через перила отскакивали санитарки и сёстры.
— Наркоз! Коля — пульс!
Господи, как же это отвратительно, когда ты сам себя не слышишь. Люди вздрагивали, подскакивали, морщились — наверное, орал я и впрямь громко, но мне казалось, что меня никто не слышал и не понимал. О том, чтобы разделить мою боль, нечего было и думать.
Что-то стукнуло по левой ладони. Я опустил глаза: Коля, упавший на табуретку возле стола, державший шину Дитерихса, треснул ею, привлекая моё внимание. Показывая жестами, что руки, если я позабыл, перед операцией врачу следовало бы обработать.
Я бережно уложил Оксану на стол, на живот, повернув голову в сторону, надеясь, что шейный отдел цел. Спина её шинели была залита кровью — от затылка до поясницы и ниже. Дыхания я не чувствовал, но видел, как пузырилась кровь в ноздрях и на губах при каждом выдохе. Дыхание было очень плохим: собачьим, хриплым, резким, неглубоким. Рефлекторным. Агональным? Нет, пожалуй, ещё не агональным. Но очень похожим на то. И ранения такие, сочетанные, здесь считались фатальными, даже, пожалуй, по отдельности.