Страница 3 из 75
Я на бегу подхватил Оксану на руки и рванул вперёд ещё быстрее. Она не сопротивлялась — наоборот, обвила мою шею руками, прижавшись всем телом, чтобы не мешать бежать. Лёша нёсся где-то рядом, что-то крича, но я не слышал. В ушах стоял вой сирен и нарастающий гул моторов в непроглядно-чёрном небе.
Я почти успел…
Звук летящих бомб — это не свист, как в кино. Это низкий, утробный вой, который сначала едва слышен, а потом нарастает, заполняя всё вокруг. Кажется, что он идёт изнутри, из солнечного сплетения, парализуя каждый нерв, до которого достаёт, поэтому многие, впервые попавшие под бомбёжку или обстрел, сначала замирают, вытаращившись в небо. Если не сбить их с ног и не утащить в укрытие — так и будут стоять, пока не закончится налёт. Или пока не умрут.
Первая бомба упала где-то в стороне вокзала — земля под ногами вздрогнула так, что я едва не потерял равновесие. Вторая — ещё ближе, за Домом Культуры, и в небо взметнулся столб огня и жирного чёрного дыма.
Я бежал, не чуя ног. Впереди, метрах в ста, были раскрыты высокие двери ДК. Люди, мчавшиеся по улице из соседних домов и с другой стороны улицы, неслись туда же. Кто-то спотыкался и падал, кого-то подхватывали и тащили, некоторых — прямо по мостовой, волоком. Всё смешалось в один сплошной страшный мерцающий калейдоскоп.
Третья бомба упала где-то позади. Я не видел взрыва, только почувствовал, как горячая волна ударила в спину так, как будто чей-то огромный сапог двинул каблучищем прямо между лопаток. Я прижал Оксану крепче, но удар был такой силы, что мои сцепленные в замок руки разорвало. Её смело в сторону, как пушинку. Кажется, её ногти оставили полосы на моей шее. Или осколки.
Тишина. И знакомый визгливый писк в голове. Тот самый сумасшедший стоматолог верхом на трансформаторной подстанции снова сверлил мне мозг. В глазах царапал песок. Или пыль, или пепел, или земля, или неприятие произошедшего. Я лежал на холодной земле, не чувствуя холода, не понимая, где верх, где низ, не зная, кто я вообще такой.
Потом сознание начало возвращаться странными урывками. Впереди, за Домом Культуры, полыхало здание вокзала. Позади, на месте нашего дома, стояло… что-то такое, у чего не могло быть двенадцатой квартиры. У него того крыла вообще не было. Только чёрный разрушенный остов, из пустых глазниц-окон которого вырывались языки пламени. Перед ним полыхала липа, расколотая взрывом надвое. Не понюхать мне будущим летом с балкона медового запаха липового цвета…
Два удара. Шлепки ладонями по левой щеке, потом по правой. Каким-то чудом сообразил, что отбиваться не от кого — я бил себя сам. Какая-то часть меня, та, что хоть как-то ещё могла мыслить разумно, логично, звала таким доходчивым образом другую. Которая пока бесполезно осматривалась, пытаясь хоть что-то понять.
Так… Ты бежал оттуда. Вон туда. Взрыв был вон там. Тебя откинуло метра на два. Окся… Окся!!!
Вот воронка… Далеко от тротуара. Но не так далеко, как хотелось бы. Вот скамейка, я помню её. Она — последнее, что я помню. Вот — кусты. Слева от тротуара и справа, прибитые взрывной волной. Справа — не только ей…
Ноги. Сапоги. Чулки над ними. Остро дефицитные…
Осмотр. Осторожно, не резко! Не трогать лишний раз руками!..
В шинели две дыры, в проекции, кажется, селезёнки и… и точно — сердца. Сукно насквозь в крови.
Осторожно перевернуть. Лицо белое. Полоски крови из ушей и ноздрей. И изо рта. Пульс… ЕСТЬ!
Я подхватил её на руки и рванул к «четырёхсотому». Не слыша криков за спиной и вокруг. Не слыша даже сумасшедшего боя собственного сердца о рёбра изнутри.
Потому что до своего сердца мне не было вообще никакого дела.