Страница 36 из 75
Глава 12 Перед балом
Ройзманы были живы и практически полностью здоровы. Эсфирь Израилевну чуть посекло осколками вылетевшего стекла по пути к бомбоубежищу, и ногу она подвернула. Абрам Яковлевич сорвал спину, пока тащил её, и едва не заработал грыжу. Не то, чтобы мадам Ройзман была очень в теле, просто сам пианист был человеком творческим, воздушным, в том числе в плане комплекции. Ногу и спину творческой чете поправили очередным «Николиным чудом», на этот раз в форме мази или «линимента», как говорил старичок-аптекарь. Который как раз заглянул в ординаторскую.
— Чем порадуете, Юрий Серафимович? — по нему видно было, что порадует непременно, но вот чем именно? Наводок, пусть и не стопроцентных, я ему выдал в достатке, хотя по большей части и нечаянно, просто под нос бубня привычные названия препаратов. До появления которых ещё было далеко.
— Ванюша, мой юный друг, получилось! С этиленхлоргидрином вышел казус поперву, но сладилось! — он воодушевлённо тряс мне ладонь, выглядя гордым сверх меры.
— Неужели вам удалось получить 2-диметиламиноэтилхлорид? — у меня аж дыхание перехватило.
— Ну так! — задрал нос старый фармацевт и химик. Но не любитель, а, как в очередной раз выяснилось, профессионал, да притом до ужаса увлечённый. И явно удачливый. И мне с ним невероятно повезло.
Юрий Серафимович Зайцев начинал обучение на химико-фармацевтическом факультете Петроградского университета, ставшем в процессе его учёбы Ленинградским химико-фармацевтическим институтом. Повышал квалификацию он в Московском, а потом даже преподавал одно время в Харьковском фармацевтическом. А под старость ушёл из науки, став одним из лучших и опытнейших аптекарей Тамбова.
— Только, боюсь, в виварий институтский меня больше не пустят, — по лицу его видно было, что боялся он этого не особо сильно.
— Много крысок полегло? — сочувственно спросил я. Доступы в институт микробиологии и эпидемиологии, к приборам и подопытным зверушкам, для него «пробивал» по моей просьбе сам Березин.
— Сколь требовалось для определения среднесмертельной дозы по методам Прозоровского и Кербера, столь и полегло, — отмахнулся Зайцев. — Пересчёт по методу Фрейриха, определение дозировки переносом с мыши на человека по коэффициентам поверхности тела, я сделал. Очень похожи дозировки вышли на те, что ты и предполагал.
— А… — я даже спросить не успел, он опередил, сияя от удовольствия.
— Да, мой юный друг! И тест на кроличьей роговице по методу Ренье, и тест на подвздошной кишке морской свинки — всё проведено! Подтверждены опытным путём и местноанестезирующее действие, и даже антигистаминное! Это невероятно!
Не выдержав, я порывисто обнял химика-энтузиаста. Потому что синтезированный им препарат был если не на вес золота, то не очень далеко от этого.
— Как назовёшь? — с интересом спросил он.
Ну да, если на упаковке писать «2-(дифенилметокси)-N,N-диметилэтанамин (в виде гидрохлорида)», то Родина разорится на картоне и чернилах. И сопроводительный листок-вкладыш получится с портянку размером. «Дифенгидрамин» тоже не интересно…
— Тамбол! — предложил я. И поправился. — Тамбол Зайцева!
— Тогда уж Николина-Зайцева, — он, кажется, даже смутился.
— Тогда пусть просто Тамбол останется, чтоб никому обидно не было. А, Юрий Серафимович? — улыбнулся я.
— Пусть так, Ванюша, пусть так. Что дальше планируешь? — спросил неуёмной энергии старик, потирая руки, явно в предвкушении очередной задачки.
— Нужно, Юрий Серафимович, подробно весь цикл синтеза препарата изложить, — опомнился я. Наука — наукой, но общественная польза от этого открытия, пусть и фальшивого, «вспомненного», а не придуманного мной, будет только тогда, когда произвести его сможет не в микродозах один отдельно взятый энтузиаст со штучными, высочайшими навыками и доступом к институтским лабораториям. Оказавшийся способным по рациональной номенклатуре и структурной формуле создать то, что требовалось. То, что я, по счастью, помнил с третьего курса, из разделов общей и частной фармакологии.
— Я, мой юный друг, может, и старый, но не дурной, — он с хитрой улыбкой выудил из-за пазухи внушительного вида конверт из плотной коричневой бумаги. Запечатанный по-старинке, сургучом.
— Тут вся цепочка? — уточнил я, подумав, пусть и с опозданием, что мог и обидеть старика нечаянно. Но ошибся.
— Всё, даже не сомневайся. И по этапам если разбирать, то выйдет, что один выживший из ума химик-аптекарь, про которого давно говорят, что он по старости лет забывчив стал и слаб на голову, внезапно смешал случайные смеси и растворы — и получил… Тамбол, говоришь? А хорошее название, звучное!
Он продолжал хитро улыбаться.
— Ну да… — без уверенности кивнул я. — Растворить бензофенон в спирте случайно можно, согласен. И даже цинковую пыль добавить нечаянно — она ж тут на каждом шагу буквально валяется, в Тамбове… Но вот конденсация Вильямсона и обратная перегонка в вакууме могут… вызвать определённые вопросы.
Зайцев тихонько захохотал по-стариковски, будто дряхлый конь заржал где-то вдалеке. Но очень быстро стал серьёзным.
— А ты, мой юный друг, передавай бумаги тем, кто не станет лишних вопросов задавать. Кому доверяешь.
— Тогда я их даже у себя оставить не смогу, Юрий Серафимович, — на моём лице мелькнула досада. И, пожалуй, тоска. Потому что верить, как известно, нельзя было даже себе самому.
— Тогда тем, кто не подведёт, — чуть склонил он голову к плечу. И произнёс это тише, со значением.
— Тут проще, — кривовато, но всё же улыбнулся я.
Бумаги ушли на Энгельса, конечно. Вернее, уехали с Сашей Паньковым. А я получил надежду на то, что препарат, который и аллергические реакции купировал, и зуд снимал, и успокоительным-противорвотным был при контузиях, черепно-мозговых или после здешнего беспощадного наркоза, тоже опередит свою время, как и пенициллин. И тоже сможет приблизить нашу Победу.