Товарищ военврач V

Глава 10 Холодная голова

Березин ушёл, попрощавшись со мной и с Колей, вставшим-таки на ноги, пожав нам руки. Оксану приобнял бережно за плечи и отечески поцеловал в макушку. Я смотрел вслед ему и шагавшему за ним следом Васину, думая о том, что старая песня не врала. Эти люди никогда не спят. И иногда, очень редко, по ним это становится сильно заметно.

— Ты врач, Николин, или дерьмо на палке? — неожиданно, но привычно мило, как она одна и умела, вернула меня в реальность жена.

— Сам сомневаюсь временами. А что? — задумчиво продолжая смотреть вслед покидавшим двор чекистам, ответил я.

— То, что перевязки прогуливаешь! — скандальным тоном объявила она. И тут же приказала: — А ну, кати меня в тепло живо!

— Есть — катить в тепло, товарищ военврач третьего ранга! — улыбнулся я. И поцеловал её в щёку, и впрямь холодную. Действительно, засиделись мы тут, под деревцем. — Коль, айда с нами. Расскажешь хоть, что тут и как.

— Пошли, ага. А ты… расскажешь, что и как там?.. — в том, о каком именно «там» он спрашивал, сомнений не было.

— Расскажу. Раз один хрен приказ уже нарушил. Хотя, говорят, за одно и то же два раза не расстреливают, — разворачивая кресло с женой, ответил я.

— Да твою ж в бога-то, Николин! Ты как скажешь, как в лужу… Не городи ерунды уже, и не шути так! Вообще никак не шути, ну вот не твоё это! — взвилась Оксана, крутясь на сиденье.

— Не ёрзай, швы разойдутся, — сурово прикрикнул я, ожидая от неё взрыва негодования в ответ.

— Есть — не ёрзать, товарищ военврач второго ранга, — отозвалась она неожиданно покорно и уселась спокойно. Видимо, добившись своего.

— Зин! Чего там на обед нынче? — звонко, на весь коридор, осведомилась Окся, едва проехав мимо «инвалидного» поста и подскочившего Джураева, завидев возле кухни зав пищеблоком.

— Борщ! — гордо и громогласно ответила та, разворачиваясь и вытирая руки о вечное полотенце, висевшее через плечо.

— Три давай! Нет, давай четыре! Моему геройскому мужу двойная пайка полагается, за такие-то новости, — она подняла голову, глядя на меня с гордостью.

— Это за какие-такие? — тут же сделала стойку товарищ Плетнёва.

— Военная тайна! — поджала губы профессионально умевшая заинтриговать Оксана. — Ну кати давай, чего замер-то? Слыхал же — борщ стынет. А у Зинаиды Ивановны такой борщ, тако-о-ой бо-о-орщ…

— А какие вопросы к моему бор… Слыхал⁉ Он слышать, что ли, начал⁈ Женька! Дуй за Сергеичем, Генкой и Фимкой! Живой ногой давай! Ох ты, радость-то какая! А я как раз бутылочку «Московской особой» достала! Это тебе не красноголовка какая, не сучок-гидрашка ленинградская! Мягкая, говорят, как моя ж…

— Ну ты на весь госпиталь-то не ори, мать! — видимо, очень своевременно оборвала её Окся. — Кто-то ведь и работать должен остаться, и по койкам лежать, а ты тут блажишь так, что того и гляди все до единого в столовку набьются. Давка будет, а это непорядок!

— Да ну тя к богу, трепло ты, Пална, ёксель-моксель, ещё хуже меня самой, — отмахнулась улыбавшаяся Зина. За могучей спиной которой не было видно, но было слышно, как застучали по полу чьи-то ноги. Наверняка, кривые, геройские, товарища Мухина, который в кухне «четырёхсотого», кажется, прописался. Ну а что? Дело молодое, и воздух в кухне мяхше, приятнее…

Но там, в приятном воздухе, заседать нам не дали. Ссы́павшийся с лестницы с жутким грохотом Женя Мухин заявил категорично, что товарищ начальник госпиталя срочно требует Николиных и Чарного к себе в кабинет «для докладу». А товарищу Плетнёвой велено было обеспечить совещание «требуемым и сообразным инвентарём». Мы с Колей покатили гордую и довольную Оксану вверх по доскам, Зина с Женей скрылись в кухне под разочарованный гул раненых. Послушать новости хотелось всем, как и узнать о дивных потребительских свойствах «Московской особой», так неожиданно ударно разрекламированных заведующей пищеблоком. Но можно было и подождать — слухи в госпитале, как и в любой другой закрытой социальной группе, разлетались моментально, особенно строго секретные.

Николай Сергеевич нетерпеливо стоял в дверях кабинета, глядя на то, как сияла Оксана, впервые ехавшая к начальству прямо на бархате. И как улыбался нелюдимый и вечно хмурый Коля. И аж расцвёл, когда увидел, как я ответил что-то на негромкий вопрос жены. Да, слышащий ведущий хирург куда лучше глухого.

— Ваня, живо шуруй в перевязочную! Там Климова Маруся с Катей Беловой, уже ждут. А через семь минут жду у себя! — непререкаемым тоном велел он, перехватывая у меня ручки управления женой. То есть каталкой от жены.

— Здравствуйте, Николай Сергеевич! Будет исполнено! Вы только этих двоих не слушайте, пока я не вернусь, а то они вам наплетут с три короба, — кивнул я на вскинувшихся Чарного и Оксю.

— Это кто ещё наплетёт-то, кто наплетёт⁈ Скажет тоже! Сроду Оксана Плана треплом не была! — взвилась она.

— Не спорить со старшими по званию! — без особой надежды, но твёрдо скомандовал я.

— Ну, дождёшься ты у меня, муж дорогой, ну, дождёшься! Вот снимут швы с нас — я те покажу! — начала бухтеть она, но уже значительно тише.

— Конечно, покажешь. А я посмотрю. И попробую. Имею право — у меня и справка есть! — задрал я нос.

— Иди уже на перевязку давай, пробовальщик, — смущённо отмахнулась она, — вот, Катька с Марусей двери нараспашку держат!

В кабинет главврача я зашёл, пожалуй, и впрямь минут через семь. Ну точно меньше, чем за десять управились сестрички, в четыре-то руки. Их слаженная работа чем-то напомнила мне трансляции гонок «Формулы один», где механики на пит-стопе за какие-то считанные секунды заправляли бак и меняли колёса у болидов. В удивительно лёгких руках девчат мелькали салфетки и ножницы, тампоны с перекисью и йодом, лейкопластырь. Которого я заметил в шкафчике целые батареи. Видимо, снабжение госпиталя продолжало бить все рекорды и по скорости, и по эффективности, как и работа каждого медика в нём. Оставив Белову с Климовой счастливо всхлипывать от радости за Лиду и её сыночка, строго запретив рассказывать кому-нибудь хоть слово, прошёл пять шагов — и попал будто на шумную сельскую свадьбу.

— Садись давай, тебя одного и ждём, ёксель-моксель! — гудела Зина.

— Как за смертью посылать, честное слово, — заявил Мухин, но тут же словил от Плетнёвой подзатыльник, а от остальных — осуждающие взгляды. Да, такими словами в больницах бросаться было не принято.

— Давай уже, Вань, борщ стынет! — торопила жена.

— И не только! — многозначительно качнул в руке рюмку Покровский.