Бывшие. Сын для чемпиона

Глава 27.

— О чем ты? Поля?

— Ты сам знаешь!

Я толкаю его в плечо. И еще раз. И еще.

Меня душат слезы, мне больно.

Мне так невыносимо больно, что хочется, чтобы стало больно и ему тоже.

Хотя бы физически.

— Поля, черт возьми! — рявкает Вадим и хватает меня за запястья. — Прекрати меня бить и скажи, в чем дело!

— В чем дело?! — ору я. — Ты еще спрашиваешь, в чем дело?! Тебя позвали во Францию! А ты мне не сказал!

В его лице мелькает неожиданная растерянность,

— Ну да, не сказал, — поколебавшись, говорит он. — А должен был?

Это становится последней каплей.

У меня перед глазами все заливает красным, я с неожиданной силой выдираю руки из его хватки и залепляю Вадиму пощечину.

— Ты обещал нас не бросать! — кричу я. — Ты обещал! Ты соврал, соврал!

Я не могу больше сдерживаться.

Это я — и не я одновременно.

Как будто все то, что я прятала в себе многие годы, вдруг вырывается наружу. Оно отвратительное, едкое, грязное, но удерживать это в себе просто невозможно.

Я хватаю первое, что попадается под руку, и швыряю это в стену. Раздается звон. Металлическое? Не разбилось?

Неважно.

— Поля, — звучит где-то сбоку его голос. Обеспокоенный, испуганный. — Успокойся. Успокойся, пожалуйста.

— Нет! Нет!

Я, как торнадо, проношусь по его дому, снося все на своем пути. Летит на пол тумбочка, осколками взрывается стопка тарелок, стоявшая на краю стола.

Я сейчас ужасна. Просто отвратительна.

И слова, которые льются из моего рта, тоже отвратительные, жалкие и слабые.

— Все меня бросают, все! Я устала, я так устала, это тяжело, это невыносимо. Я всегда одна. Всегда. Я хотела умереть, знаешь, как это страшно?! Когда умерла мама, я стояла над ее гробом и думала, почему не я. Так бы все кончилось. Я ненавидела ее, когда она умерла, понимаешь? Ненавидела. Маму. Ты знаешь, какие дорогие похороны?! Господи, я ужасная. Ужасная. Это же мама, а я так… Я отдала все деньги на ее лечение, у нас не осталось ничего, мы были нищими. А Даня хотел новое Лего. Он плакал и говорил, что хочет это чертово Лего, а у меня не было денег даже на ужин! И я ненавидела его в этот момент. Своего ребенка ненавидела. Но не могла его оставить, потому что у него была только я. Понимаешь? Нет, ты ни хрена не понимаешь. Тебе плевать. Ты поигрался с нами и уедешь. Ты говорил, что никогда нас не бросишь, ты обещал. Ты говорил, что все для меня сделаешь, а выбираешь ее. Не меня. Не нас. Ты всегда выбираешь не меня.

— Поля, я никуда не еду.

Я не слышу его.

Меня трясет, лицо горит, горло содрано от крика, но я все равно ору. Как будто хочу докричаться или выкричаться. Как будто это все имеет хоть какой-то смысл.

— Зачем ты пришел? Я поверила, я расслабилась, я теперь не смогу все тащить. У меня нет больше сил. Я больше не могу одна. Я НЕ МОГУ!

От этих слов внутри меня словно что-то разрывается — и льются слезы.

Их много, они как ручьи, хлынувшие весной из-под льда.

Я захлебываюсь рыданиями, бессильно опускаюсь на пол, чтобы сжаться в комок и исчезнуть, но внезапно меня подхватывают теплые сильные руки.

— Не сюда, — шепчет Вадим. — Тут осколки, ты порежешься. На диван. Иди ко мне, вот сюда.

Я вжимаюсь лицом в его влажную голую грудь, чувствую, как ладони успокаивающе глядят меня по спине, и плачу. Плачу, плачу, плачу…

Оплакиваю все то, что я потеряла безвозвратно.

Все то, что не могла оплакать, потому что было нельзя. Потому что я должна была быть сильной.

Моя первая отвергнутая любовь, мои мечты о выпускном и университете, моя студенческая юность с подружками, дискотеками и глупостями, моя мама, мое спокойное и счастливое материнство, мое личное счастье.

Все это исчезло. Всем этим я пожертвовала.

Я всегда держала лицо, я не позволяла себе плакать и сходить с ума, мне было нельзя.

Но я не могу так.

Больше — не могу.

Я плачу какую-то долбаную бесконечность, пока не закладывает нос и уши, и от этого кажется, что я где-то глубоко под водой. Но ладонь Вадима все еще тут. Он гладит меня по спине и волосам и повторяет одно и то же.

— Я здесь, с тобой. Я никуда не уеду. Я здесь, с тобой…

Эти слова сливаются в однообразный успокаивающий звук, я не вычленяю из них смысла, но слушаю. Как слушают шорох леса или шум моря.

Дышу.

Дышу запахом его кожи, его силой, его теплом.

— Я никуда не уеду.

Вдруг что-то в моем сознании проясняется. Эти слова до меня доходят.

Но я их не понимаю.

Я поднимаю голову, шмыгаю напрочь заложенным носом и гнусаво спрашиваю:

— Почему?

У Вадима неожиданно красные глаза, как будто он долго был под водой.

Он с таким удивлением смотрит на меня, словно забыл, что я умею разговаривать.

— Почему не уедешь? — повторяю я.

Мокрые от слез щеки раздражают, но чтобы их вытереть, нужны руки.

Мои руки обвились вокруг талии Вадима, расцепить их сейчас кажется невозможным, поэтому я просто вытираю слезы об его голое плечо.

Он уязвимо вздрагивает и говорит:

— Я не собирался никуда ехать.

— Не собирался? — растерянно бормочу я. — Но Франция. Позвали.

Слова плохо собираются в предложение, а измученные голосовые связки выдают хриплые звуки, но Вадим меня понимает.

— Да, мне сделала предложение команда Монако, но я не поеду к ним.

— Почему?

— Почему? — удивленно повторяет Вадим. — Потому что ты здесь. Даня здесь. Куда я уеду от своей семьи? Я очень люблю футбол, но вас я люблю больше.

Я бы заплакала, но я физически не могу больше плакать.

Делаю усилие, чтобы вдохнуть, и на выдохе мое горло все же выдавливает из себя несколько слов.

— Тая сказала, ты уедешь с ней.

— Тая?! — хмурится Вадим. — Она тут при чем?

— Она пришла ко мне.

— Что она тебе наговорила?! — резко спрашивает Вадим и обхватывает ладонями мое лицо.

Это безумно приятное чувство — он словно закрывает меня от всего мира.

Тихо поскуливаю и зажмуриваюсь.

— Она сказала, что ты вернешься к ней. Уедешь во Францию, будешь там играть.

— Вранье, — отрезает Вадим.

— Она красивая, — шепчу я. — Очень.