Страница 20 из 71
Глава 10.
«Исследуемые образцы: буккальный эпителий предполагаемого отца (мазок с внутренней поверхности щеки) и биологический материал ребенка — следы крови на бумажном носовом платке. Материал пригоден для проведения ДНК-анализа».
Строчки плывут у меня перед глазами.
Яростно моргаю и снова смотрю на экран.
«На основании анализа 16 STR-локусов установлено генетическое соответствие.
Вероятность биологического отцовства составляет 99,9999%»
Мне как будто вышибли мозги прямым ударом в висок. Меня как будто снесли таким жестким подкатом, после которого невозможно сделать вдох и подняться на ноги.
Два дня. Два гребаных дня я ждал результаты этого теста. Не мог нормально спать, не мог есть и все убеждал себя, что мне показалось, что Полина бы так никогда не поступила.
Она ведь не могла. Она — светлая нежная девчонка, в которую я влюбился той давней весной — не могла.
Полина не была мразью. Ни тогда, не сейчас.
Да, замкнутая, да, выпустившая колючки, но не мразь.
Так я думал раньше, пока не узнал правду.
А теперь…
Я с диким рычанием швыряю в стену телефон, на экране которого присланное из лаборатории заключение. О том, что у меня есть сын, которому семь лет и которого я в первый раз в жизни увидел полторы недели назад.
Мой сын.
Мой сын, который боится сказать, что ему жмут бутсы, ведь мама не может купить ему новые.
Горло стискивает что-то среднее между яростным рыком и рыданиями.
Сука. Какая же она сука.
Она ведь ни разу, ни разу за эти семь лет не попыталась меня найти, связаться со мной.
Что это? Месть? Но разве не слишком жестоко для мести?
Да, я поступил с ней некрасиво. Соблазнил. Бросил. Не говорил про то, что у меня есть девушка.
Но она…
Она врала мне про моего ребенка.
Она отобрала у меня сына, забрала все его первые годы жизни.
Я не то чтобы мечтал прямо сейчас завести детей, к тому же с Таей уже давно все разладилось, еще до развода, но иногда я думал о своем будущем сыне. Дочку тоже представлял, но смутно, сын рисовался намного ярче.
Я думал, как куплю ему мяч еще до того, как он научится ходить. Как покажу ему самые красивые места в мире. Как он будет сидеть на трибунах во время моего матча в форме с моей фамилией и будет кричать «Папа, давай».
Я представлял себе ловкого сильного мальчишку, который с пяти лет начнет играть в детской футбольной академии и будет лучшим. Просто потому что он мой, с моими генами.
А оказалось, что мой сын уже родился.
С именем, которое не я выбирал, с чужой фамилией и чужим отчеством.
Данил. Данил Лебедев.
Почему-то сейчас я вспоминаю о нем только самое плохое.
С болезненной злостью вызываю в памяти его лицо и думаю, что Данил слишком худой, слишком зашуганный, слишком молчаливый, что он даже не может нормально ввязаться в борьбу за мяч, боится громко что-то спросить.
Мой настоящий, а не воображаемый ребенок рос в бедности. Рос без отца. И вырос маменькиным сынком.
Таким должен был стать мой сын? Таким?
Я вскакиваю, бросаюсь к стене и бью ее кулаком до тех пор, пока не разбиваю костяшки в кровь.
Я бы придушил Полину. Своими собственными руками придушил.
Как она могла? Как?
Какая же она хладнокровная сука, если продолжала ходить рядом со мной, разговаривать, смотреть на Данила рядом со мной — и ничего. Ничего у нее внутри не шевельнулось.
Я вспоминаю, как рассказывал ей, что рос без отца, как мне его не хватало. Вспоминаю, как старался ей помочь, предлагал найти того мудилу, который ее бросил, содрать с него алименты…
Вспоминаю — и противно становится.
Она ведь знала правду. Знала и молчала.
Если я сейчас поеду к ней, я точно сорвусь.
Надо сделать иначе.
Завтра у моего сына тренировка, и я уже знаю, как поступлю.
Но сначала я еду к маме.
Открываю дверь своими ключами, резко прохожу в комнату — сидящая на диване мама вздрагивает.
— Вадик, сынок, не ждала тебя. Ты вроде вечером должен был заехать.
Я молчу.
— Сынок! — Голос у нее становится испуганным. — Сынок, что у тебя случилось? Ты сам на себя не похож.
— Я сегодня кое-что узнал, мам, — сипло говорю я ей и сажусь рядом. Утыкаюсь лбом ей в плечо, и мне становится легче от того, как ее руки гладят меня по спине. — У меня есть ребенок.
— Ребенок? — ахает она. — Тая все-таки родила?
— Нет. Это не Тая. Это Полина. Твоя ученица, помнишь? Мы с ней тогда гуляли. Я спал с ней. И она забеременела от меня. Но ничего мне не сказала. Ее ребенок, ее сын — это мой сын, мам. Мой. Ему семь лет! И что мне делать?
— Тихо-тихо, сыночек. — У мамы тоже срывается голос. — Хороший мой, добрый мой. Не верь ей. Не верь этой прошмандовке. Нагуляла, наверное, где-то, а теперь на тебя пытается повесить. Был бы твоим — сразу бы к тебе пришла, правда? Не через семь лет. И знаешь что, видела я этого мальчишку в магазине, еще когда они только вернулись в город. Худющий, белый весь, вообще на тебя не похож. Ты же был богатырь, кровь с молоком. И волосы у тебя темные, и…
— У него нога как у меня, — с трудом выговариваю я, перебивая ее. — Второй палец на ноге длиннее большого. Помнишь, сколько мы с обувью из-за этого мучились? А еще я сделал тест. Результаты пришли сегодня. Это мой сын, мам. Мой. А она мне ничего о нем не сказала.
Мама бледнеет, что-то хочет сказать, но только беззвучно приоткрывает рот, а затем хрипит:
— Вадик…
— Мам, ты чего? — подрываюсь я. — Воды?
Она слабо кивает.
Отлично, мне еще только мать до сердечного приступа не хватало довести.
Я мчусь на кухню и возвращаюсь с водой:
— Ты как? Лекарство, может? Скорую?
Мама мотает головой и пьет воду мелкими глотками.
Руки у нее не трясутся, выглядит уже вроде лучше.
— И что… — выговаривает она, отставляя стакан на столик. — Что ты собираешься делать?
— Возвращать себе ребенка. Что еще?
— Подожди, подожди, сыночек. — Мама хватает меня за руку. — Ты подумай сначала. Тесты могли подделать, сам знаешь. Время такое. Сейчас на что только не пойдут, чтобы к мужику присосаться. А у тебя и деньги есть, и слава. Она, наверное, увидела тебя и давай намекать, так ведь было?
— Мама! Ты меня слушаешь вообще? Полина мне ничего не говорила. Она наоборот убеждала меня, что это не мой ребенок.
— Но Вадик, а как же… ты сам сказал про тесты…