Остров рома

Глава 20

Прошла неделя с той ночи, когда история этого острова свернула на другой путь. Я в очередной раз поменял историю, и этот мир все сильнее отходил от того, который я знал. И все благодаря моим усилиям. Не знаю уж, тащу я его в пропасть или строю лучшую версию, все может быть, но сидеть смирно и смотреть, как мир катится к катастрофе, я не мог. Вот и делал то, что могу.

Я посетил президентский дворец, который за эту неделю поменялся — дыры в стенах заделали, порохом и кровью больше не пахло, чиновники снова сновали по коридорам с папками документов. Менокаль встретил меня в уже своем кабинете — он тоже выглядел лучше, следы побоев с его лица сошли. И сообщил о том, что его посетил посол Гуггенхайм, который сообщил о том, что правительство Соединенных Штатов Америки официально признает временное правительство Республики Куба.

Слова его прозвучали буднично. Потом он добавил, что взамен на признание они потребовали строгого соблюдения обещанных сроков выборов. Но никаких других условий не выдвинули.

А это означало, что все получилось. Если уж признали в Америке, то признают и в других странах, тем более что ни у кого другого особых интересов к Кубе не было, ее вообще воспринимали чуть ли не как колонию США. До советских ракет под носом у Америки еще очень долго.

Да и не случится этого, скорее всего. Ситуация поменялась. Не будет социалистической революции, а Фидель Кастро станет каким-нибудь функционером. Может быть, заменит своего отца — черт его знает.

Правда, признание не означало, что никто извне больше не попытается вмешаться в то, что происходит на острове. Попытаются однозначно, будут бороться. Но здесь есть один нюанс.

Во-первых — Рузвельт станет президентом, а у нас с ним очень хорошие отношения. И он не станет мне мешать, потому что я уже помог ему и помогу в будущем.

А во-вторых… Правительство сформировано мной. А силы, обеспечивающие порядок на острове, подчиняются мне. И любому, кто попытается бросить мне вызов здесь, на острове, придется столкнуться с моими наемниками.

Куба была моей. Не формально, конечно, формально это независимая республика с президентом, кабинетом министром и намеченными через два года свободными выборами. Но по существу…

По существу, по той реальной структуре власти, которая определяла, что на самом деле происходит на этом острове, Куба принадлежала мне так же, как Организация в США. Да, с системой противовесов — там была Комиссия, а здесь правительство. Но никто не решится выступить против меня.

Потому что у меня здесь была тысяча обученных вооруженных и преданных лично мне людей. Никакая внутренняя сила не смогла бы противостоять им. Если бы кто-то попытался выступить против меня — политик там, или какой-нибудь недовольный офицер, мои люди просто сметут их.

Выгнать нас с острова не сможет никто — ни местные власти, которые полностью зависели от меня в вопросах безопасности, ни какие-нибудь повстанцы, ни иностранное вмешательство, потому что признание США означало еще и гарантирую безопасности.

А внешнее вмешательство… США пока не до того на самом деле, Штаты измучены депрессией, безработицей. Меньше всего они хотят новой военной авантюры за рубежом. Особенно после того, как новое правительство предоставило им все гарантии, о которых можно было только мечтать.

Тогда я поблагодарил Менокаля, пообещал вернуться на следующей неделе для обсуждения дальнейших вопросов сотрудничества — идея фонда помощи новой демократии не выходила у меня из головы, тем более, что это позволит мне получить большие дивиденды.

Потом сел в машину и отправился в поместье, приказав Марчелло забрать Гэй и Антонио из посольства и перевезти их в место, которое последние несколько месяцев служило нам домом.

Сам я покатался по столице, посмотрел, что и как происходит. Все шло нормально, люди снова выходили на работу. Заехал в несколько наших заведений, убедившись, что и там все в порядке. Да, народа стало немного. Революция на какое-то время повредит нашему бизнесу на острове, потому что богатые американцы будут опасаться ехать туда. Но пройдет три месяца, может быть полгода, и все пойдет еще лучше, чем было.

Когда я добрался до поместья, то увидел, что Гэй сидит на веранде, держа на руках Антонио. Он заметил меня и издал короткий довольный звук, потянулся всем телом в мою сторону. Он понимал, что я — его отец, хотя и не так часто видел меня, потому что мне постоянно приходилось ездить по делам.

Я взял его на руки, взвесил, а потом посмотрел в глаза. Темные, как и у меня, и очень серьезные. Честное слово, я бы его сделал каким-нибудь министром.

Кстати, а почему бы и нет? Может быть, когда-нибудь так и будет. Чем я, сколотивший состояние на нелегальном алкоголе и азартных играх, хуже, чем Кеннеди, который сделал деньги на инсайдерской торговле, да и сам из семьи бутлегеров?

— Он сегодня перевернулся сам, — сказала Гэй с гордостью. — Три раза подряд, только так и вертится. Укладываешь на спину — просыпается на животе. Мария говорит, что рано для его возраста.

— Молодец, — тихо сказал я, продолжая глядеть в эти серьезные вдумчивые глаза. Интересно, он уже может думать? Вряд ли, думает скорее эмоциями и инстинктами, ведь он еще не знает слов. Но все-таки, что творится у него в голове?

На секунду мне показалось, что он смотрит на меня оценивающе. Думает, что еще такого натворит его отец до того, как он вырастет.

— Дашь мне его, ему спать пора, — проговорила она.

— Я сам его укачаю, — ответил я и аккуратно переложил головой на сгиб локтя. И принялся слегка покачивать. — Дай мне пообщаться с сыном, ну же.

Гэй улыбнулась, а потом посмотрела на меня и вдруг спросила:

— Когда мы едем домой, Чарли?

— Скоро, — ответил я. — Уже скоро, родная. Дела здесь почти закончились, осталось только проследить, чтобы все закрепилось.

— Скучаю по Нью-Йорку, — призналась она. — По нашей квартире, по нормальной жизни.

— Нормальной? — я улыбнулся, посмотрев на нее.

— Ну, ты знаешь… — сказала она. — Когда ты управляешь тем, чем управляешь, встречаешься со… своими друзьями. Это кажется уже почти нормальным, — она вдруг улыбнулась. — Ну что ты, не каждый же день муж устраивает революцию в другой стране.

— Это точно, не каждый.

Антонио зевнул. Я молча продолжил качать младенца, а потом его глазки вдруг закрылись. Гэй поднялась, я бережно отдал ей ребенка, и она отправилась в поместье — укладывать его.