Страница 67 из 84
Докладываю это не для рисовки. Скука была технического свойства: сценарий, при всей его грамотности, был чистый. Вводные приходили по учебным каналам, аккуратные, оцифрованные: «температура в отсеке семь превышена», «давление в магистрали падает». Цифры врали по сценарию, и врали гладко, без той грязи, которой врет настоящее железо. Настоящая беда никогда не приходит одним параметром: она приходит запахом раньше датчика, дрожью раньше стрелки, косвенным раньше прямого. Я двадцать лет… ладно, десять, но каких: я десять лет читал беды по грязи, а тут грязи не было, был протокол. Настоящее железо врет интереснее, сформулировал я себе между вводными, и формулу эту записал бы в тетрадь, если бы руки не были заняты.
К четырнадцати часам мы дошли до фазы, которую старшекурсники называли «покойницкой»: точка сценария, после которой спасти все уже математически нельзя, и экипаж начинает выбирать, чем платить.
Точку эту Марк объявил голосом бухгалтера, закрывающего год: «Командир, докладываю: с текущей динамикой отказов полное парирование невозможно. Расчетное время до критики по энергетике: сорок минут. По атмосфере: пятьдесят пять. Одновременно не удержим». В канале повисло две секунды тишины, честные, командирские: Крас думал. Потом пришло решение, разложенное на четыре поста так быстро и чисто, что я, при всей истории наших отношений, испытал профессиональное удовольствие: реактор в глубокое глушение, гасим красиво, по регламенту, без рывков. Энергию на жизнеобеспечение. «Раненых», двух условных, обозначенных манекенами, Дэйв тащит в спасательные капсулы, и Дэйв тащил их так бережно, что комиссия, я уверен, поставила манекенам за выживание отдельный балл. Сами переходим на резервную схему, аварийные мощности, и доживаем, сколько провисим.
— Возражения у экипажа есть? — спросил Крас, как спрашивал на тренировках, для порядка.
— Никак нет, — сказал Марк.
— Никак нет, — сказал Дэйв из капсульного отсека, с сопением.
— По уставу возражений нет, — сказал я, и это была правда: по уставу решение было безупречным. Устав, впрочем, не спрашивали, спрашивали меня, но разницу эту в тот момент не слышал никто, включая меня самого.
Доблестный проигрыш пошел по графику. Комиссия, невидимая, писала свою телеметрию. Все умирали по уставу и с достоинством, как и было обещано.
Доживание, доложу вам, оказалось самой странной частью сценария. Реактор заглушен, «Наковальня» на аварийных мощностях, освещение по резервной схеме: тусклое, рыжее, вполнакала. Вводные поредели: проектировщик сценария, сэкономивший, по красовской теории, на всем, под конец сэкономил и на бедах. Экипаж сидел по постам, вел журналы, докладывал параметры доживания, и в рыжем полумраке, в тишине, нарушаемой только гулом резервных цепей, было время думать. Я думал о том, что где-то за переборками сидит комиссия и смотрит на нас глазами телеметрии, и в ее ведомостях мы уже условно мертвые: экипаж, который все сделал правильно и которому это не помогло. Оценка, говорят, ставится именно за это: за правильно перед лицом «не поможет». Философия для пятнадцати лет тяжеловатая, но у Империи не спрашивают, на какой возраст она рассчитывает свои учебные планы.
Дэйв в капсульном отсеке рассказывал условным раненым, то есть манекенам, про ферму. Это шло в общий канал, тихо, фоном, и никто его не останавливал: ни Крас, ни, надо думать, комиссия. Голос у Дэйва был ровный, домашний, и под него хорошо доживалось всем, включая, подозреваю, «Наковальню».
И вот тут, в четырнадцать тридцать одну, между двумя вводными, в четырех метрах под моим постом, что-то щелкнуло.
Я не сразу понял, что услышал. Звук был короткий, глухой, на полсекунды: не щелчок даже, а тук. Так тукает металл, когда его отпускает напряжение: звук усталости, звук шва, звук перегретой коробки, в которой что-то мелко и нехорошо перестроилось. Я знал этот звук. Я вырос среди этого звука, он входил в число тех, по которым сортировочное поле сортировало нас самих, на живых и торопливых. На сортировке он означал: отойди от туши, она думает.
Но приходил он не из динамиков.
Вводные шли из динамиков, все, весь сценарий: у учебных каналов был свой голос, плоский, оцифрованный, чуть звенящий на верхах. А этот тук пришел из переборки. Через металл, через раму поста, через подошвы, тем каналом, который не оцифровывается и не пишется в телеметрию, потому что датчиков на него не ставят: дорого и незачем, все равно никто не умеет слушать.
Я замер с рукой на переключателе. Полсекунды я слушал так, как не слушал ничего и никогда: всем телом, подошвами, зубами.
Тишина. Штатный гул резервных цепей. Плоский голос очередной вводной из динамика, что-то про давление в третьем контуре, экипажу учесть.
Ничего. Корпус молчал. Пятнадцать секунд я держал ладонь на раме поста, ловя через металл хоть отзвук, хоть дрожь, хоть градус. Рама была ровная, спокойная, сорокалетняя.
И я сделал то, за что мне до сих пор стыдно, и пусть этот стыд останется в хронике, потому что без него урок не полный. Я списал. Списал на акустику: старый корпус, перепады нагрузок, сценарий гоняет коммутацию, железо потрескивает, обычное дело, на любой туше потрескивает, особенно на сорокалетней. Логика была безупречная. Логика всегда безупречная, когда она обслуживает усталость и график: шел четвертый час сценария, до конца оставалось два, все шло по плану, и посторонний тук в эту картину не влезал, а значит, был лишний, а лишнее вычеркивают.
Разберем мое решение по-инженерному, раз уж хроника, а не оправдательная записка. Данных было: один звук, полсекунды, без повтора, из-под палубы, в разгар сценария, гоняющего коммутацию по всему кораблю. Против доклада стояло: тревога без подтверждения посреди зачета, у команды, идущей по графику, от техника, который две недели назад уже подавал рапорт про этот отсек и получил «некритично». Второй рапорт от того же кадета про тот же отсек, теперь голосом и без единой цифры, читался бы одним-единственным образом: Форк носится со своей магистралью, Форку мерещится. За доклад стояло: ладонь и биография. Ладонь и биография в имперской системе доказательств не значатся, я проверял, я весь год учил эту систему наизусть.
Тридцать восемь недель этот кампус учил меня, что тревога без бумаги не считается. Что доклад без допуска, это паника. Что правым можно быть, но не вслух. Я был способный ученик, вот в чем беда. Я выучился.