Страница 53 из 84
Глава 14 Скафандр и гость
После круга летная практика перешла во вторую фазу, и в расписании потока появилась строка, от которой городская половина побледнела, а окраинная подобралась: «Внекорабельная деятельность, обязательный выход».
Выход в скафандре. Не грузовой факультатив вроде моих платформ, а обязательная дисциплина: шлюзование, страховка, час работы на внешней обшивке учебной платформы, зачет по нормативам. Для меня, человека с двадцатью разгрузками за плечами, это было почти рутиной, и «почти» тут единственное честное слово, потому что одна разница имелась, и капитальная.
Скафандр был по размеру.
Я влез в него на подгонке и минуты две стоял, прислушиваясь к ощущениям, как прислушиваются к незнакомому механизму. Целинского образца скафандры, в которых я лазил на кладбище кораблей, шли на три размера больше меня в лучшем случае: детских не водилось, подгоняли ремнями, и всякое движение начиналось с того, что ты сперва выбирал слабину собственной оболочки, как выбирают слабину троса. Академический скафандр сидел. Перчатка кончалась там, где кончались пальцы. Колено гнулось там, где колено. Я поднял руку, и рука поднялась сразу, вся, без предварительных переговоров с рукавом.
— Не жмет? — спросил инструктор по снаряжению.
— Никак нет. Наоборот.
— Что наоборот?
— Не знаю, куда девать удобство, — честно сказал я.
Инструктор посмотрел на меня с интересом человека, собирающего коллекцию кадетских ответов, и записал что-то в планшет. Надеюсь, не в мою характеристику. Хотя, если разобраться, лучшей характеристики у меня и нет: четырнадцать лет учился работать вопреки снаряжению, теперь переучиваюсь работать благодаря. Переучиваться, доложу, тяжелее.
Готовили нас к выходу две недели, и подготовка заслуживает пары абзацев, потому что в ней Академия показала себя с лучшей стороны, а поток со смешной.
Теория: вакуум-класс, где инструктор по внекорабельной, дама по фамилии Орлова, с голосом, поставленным на шлюзовых объемах, вбивала в нас три заповеди выхода. Первая: снаружи нет мелочей. Вторая: снаружи нет героев. Третья: все, что ты выпустил из рук, ты выпустил навсегда, и оно теперь спутник, названный твоей фамилией. Про спутники она не шутила: где-то вокруг кампуса, по ее словам, до сих пор летал гаечный ключ выпуска двадцатилетней давности, «спутник имени кадета Пруста», и всякий раз, когда радар вел мелкий мусор, дежурные говорили «Пруст пошел». Поток проникся: ничего так не воспитывает, как перспектива вечной жизни в виде названного твоим именем мусора.
Практика: гидробассейн на шестой палубе, где выход имитируют под водой, в утяжеленных скафандрах, у макета обшивки. В бассейне выяснилось все, что положено: кто путает право и лево вверх ногами, кто забывает страховку, а кто, наоборот, пристегивает ее так, что потом четверть часа отстегивает. Дэйв в воде был прекрасен, как баржа: медленный, ровный, непотопляемый. Марк утонул бы в стакане, но нормативы вызубрил так, что двигался по памяти, как по рельсам, и сдал теорию лучше всех. Мери прошла бассейн без замечаний, чем никого не удивила, поток к ней уже относился, как к явлению природы: солнце всходит, Мери сдает.
Выходили парами, и пары назначал Брасс, ведавший практикой целиком. Меня он поставил с Дэйвом, и я до сих пор не знаю, была ли это случайность или брассовское молчаливое всеведение. Склоняюсь ко второму: случайностей у людей, которые двадцать лет молчат и смотрят, не бывает.
Дэйв перед выходом был бодр. Подозрительно бодр, бодростью человека, который очень громко не боится: шутил про то, влезет ли он в шлюз, спрашивал, правда ли, что в вакууме слышно сердце (слышно, Дэйв, только свое, и лучше бы оно стучало пореже), и дважды проверил крепление своего мешочка с землей, пронесенного, вопреки всем регламентам, во внутренний карман подскафандрового белья. Я на это смотрел и помалкивал. Отговаривать человека от талисмана перед выходом, это как вынимать из машины предохранитель: формально лишний, а гореть будет без него.
Шлюзование прошло штатно. Выравнивание, зеленый, створ, и мы вышли на обшивку учебной платформы, в прожекторный свет и в ту самую всестороннюю ночь, которую я уже знал по разгрузкам, а Дэйв знал по рассказам, что не считается.
Первую минуту все шло по нормативу. Мы дошли по поручням до рабочей зоны, я впереди, Дэйв за мной, страховка внахлест, как учили. Обшивка под перчатками была знакомая на ощупь, платформенной породы: решетка, поручни, свет прожекторов слоями, и я шел по ней спокойно, как ходил двадцать смен, забыв на минуту, что для напарника все это впервые. Вот это забывание и есть главная ошибка бывалых, о чем меня, между прочим, предупреждала Орлова на теории: «снаружи нет мелочей» относится и к чужому первому разу. Норматив требовал: закрепиться у панели, снять крышку, заменить учебный блок, поставить крышку, вернуться. Работа на двадцать минут неспешным ходом.
На второй минуте я услышал в канале дыхание.
Дыхание в канале связи, это прибор точнее любого пульсометра, я это знал по платформе: по дыханию бригада слышит друг друга лучше, чем по словам. Дэйв дышал неправильно. Часто, мелко, с подхватом, и, обернувшись, я увидел его лицо за забралом, освещенное подшлемным светом: глаза у него были стеклянные и смотрели мимо панели, мимо меня, в черное. Руки держали поручень мертвой хваткой, той самой, которой Брасс отучал меня душить машину, только тут душилась не машина, тут душился сам Дэйв. Его накрыло. Пустотой, всесторонностью, отсутствием верха и низа, тем, что накрывает не трусов, а нормальных людей с нормальным вестибулярным аппаратом, выросших на твердой земле, где небо прибито сверху и не шевелится.
По нормативу полагалось доложить руководителю выхода. Доклад означал: выход прерван, Дэйву незачет, пересдача, а перед пересдачей неделя ожидания с этим стеклянным взглядом внутри, и еще неизвестно, как оно срастется, потому что страх, которому дали настояться, застывает, как герметик.
У грундов на рампе был способ лучше, и способ этот сидел у меня в ладонях с двенадцати лет.
Я перехватился, подошел по поручню вплотную, взял Дэйва за предплечье, крепко, через перчатку, так, чтобы дошло сквозь слои, и сказал в канал одно слово, ровно, низко, как говорили грунды, когда у новичка на рампе плыла опора:
— Держи.
Не «держись». Не «спокойно». Не «смотри на меня». Держи. Глагол работы, а не утешения: тебе не страшно, у тебя задача, вот поручень, держи его, ты при деле. Страх не любит, когда человек при деле, страху нужен свободный.