Страница 37 из 84
Глава 10 Ночная разгрузка
Ночные разгрузки вошли в мою жизнь с того самого понедельника, которым позвал меня Ходан, и к середине семестра стали ее третьей сменой: учеба, доки по субботам, а раз в неделю-полторы, по прибытии борта снабжения, ночь на орбитальной платформе. О них и рассказ, потому что на разгрузках со мной случились две вещи: деньги и проверка. Деньги были заработаны. Проверка, чуть не провалена, и не та, о которой вы подумали.
Сначала матчасть, без нее не понять остального.
Грузовая платформа Академии, это отдельно висящая ферма в полукилометре от кампуса: решетка размером с наш сортировочный двор, причальные захваты на два борта, краны, прожектора и будка оператора, единственное место с атмосферой. Все остальное, вакуум. Работа в скафандрах, легких, грузовых, с магнитными башмаками, и первое, чему учит платформа, это походка: магнитным башмаком не шагают, им переваливаются, отрывая пятку раньше носка, и через смену этой ходьбы мышцы, о которых я не знал, докладывают о себе поименно.
Борт снабжения приходит по ночам, по расписанию метрополии, которой плевать на корабельное утро кампуса. Разгрузка идет от шести до девяти часов: контейнеры из трюма на ленту, с ленты в захваты, из захватов на склад-решетку, по маркировке, по весу, по описи. Моя должность называлась «помощник стропаля» и означала все сразу: цепляй, отцепляй, подтверждай маркировку, беги, где не летит, лети, где не бежится. За смену через мои руки проходило до двухсот двадцати контейнеров, и каждый надо было тронуть, проверить и отпустить, не задерживая: лента не ждет, лента, это диктатура ритма, и ритм этот я узнал с первого такта. Дома его отбивал конвейер сортировки. Ритмы, как и звезды, от переезда не меняются.
Про первую смену доложу подробно, потому что на ней я, гордый выпускник целинской рампы, был бит по всем статьям и поделом.
Скафандр грузовой, если кто не носил, это не одежда, а маленький персональный цех: жесткий кокон с наружной оснасткой, перчатки с силовым подхватом, нарукавный экран, гарнитура и запах. Запах внутри скафандра, это отдельная песня: резина, старый пот трех поколений сменщиков и антисептик, которым этот пот безуспешно побеждают. К концу смены перестаешь замечать, на второй смене начинаешь узнавать, к пятой это запах работы, и все.
Так вот, первая смена. Я вышел на решетку в полной уверенности, что уж ходить-то я умею, и на третьем шаге поехал. Не упал, упасть на магнитах, это еще уметь надо, а именно поехал: носок оторвал позже пятки, башмак чавкнул, корпус повело, и я повис на страховке поперек собственного достоинства, помахивая ключом, как флагом. В канале никто не заржал, и это было страшнее ржача: экономия эфира. Крот подошел, поставил меня, как ставят покосившийся стеллаж, и произнес инструктаж, весь, целиком: «Пятка. Носок. Не спеши». Три слова. Я на этих трех словах переучивался ходить два часа, злой, как перегретый реактор, потому что тело, умевшее рампу, вакуумную решетку не умело и училось, как все тела, через позор.
К концу смены я ходил. К концу третьей ходил, не думая. А на четвертой поймал себя на том, что походка платформы въелась и в палубную жизнь: иду по кампусу, а пятка-носок сами перекатываются, экономно, по-грузовому. Походку эту, говорят, у станционных видно за сто метров и не выводится она ничем. Ну и пусть не выводится. Бывают клейма похуже.
Бригада платформы была не ходановская, своя, сборная: четверо вольнонаемных постоянных плюс усиление из доков по случаю. Старшим ходил Крот, мужик лет пятидесяти, бывший станционный такелажник, с лицом, побитым той особой сыпью мелких шрамов, которая бывает у людей, полжизни ловивших лицом металлическую пыль. Крот принял меня без церемоний: посмотрел, как я вяжу, как хожу, сказал «годен» и определил мне место в цепочке. Разговоров на платформе не водилось, в канале связи жила только работа: «пошел», «принял», «вира помалу», «двадцать шестой на решетку». Через три смены я знал этот язык, как родной, потому что он и был родной: на рампе лифта говорили так же, только без вакуума.
Кроме Крота и Химика, о котором ниже, постоянных было двое. Молчаливая пара, Гон и Гдана, муж и жена, работавшие в связке так, что между «пошел» и «принял» у них не влезал вздох: двадцать лет одной страховки, сказал про них Крот, и я потом всю смену думал, что это, возможно, самое серьезное определение семьи, какое я слышал. И была еще будка оператора, где сидел диспетчер платформы, невидимый голос по прозвищу Небо. Небо видел все, говорил мало и однажды, когда я по неопытности повел контейнер с закруткой, сказал в канал только «Форк. Смотрю». Закрутку я погасил раньше, чем осознал, и с тех пор знал про себя новое: словосочетание «смотрю» с неба действует на меня лучше любой сирены. Наследственное, надо полагать. У меня вся семья под таким «смотрю» прожила.
А один раз, в перекур, Крот выдал байку, которую я привез бы Хрусту, как сувенир. Про то, как лет пятнадцать назад на этой самой решетке принимали борт с грузом для оранжерейной палубы, и один контейнер оказался «с расхождением»: вместо крепежа в нем ехали саженцы, живые, в грунте, недокументированные, чей-то серый огородный бизнес. Пока начальство решало, что с ними делать, саженцы стояли в будке, у титана, две недели, и бригада, вся, включая тогдашнего предшественника Химика, тайно поливала их из чайных стаканов. «Дожили до комиссии все до одного», сказал Крот с гордостью, которой не прятал. «Комиссия списала на компост. Ну, мы расписались». Он отхлебнул чаю. «Хороший был компост. До сих пор на четвертой палубе растет». Мораль из байки каждый выносил свою. Моя была такая: опись описью, а живое живым, и бригада, которая это различает, стоит того, чтобы держаться за ее страховку.