Страница 35 из 84
Разбор шел обычным порядком: групповые показатели, обезличенные примеры, вероятности. Моей фамилии не прозвучало ни разу, и коленки мои уже согласились считать день прожитым, когда после разбора, в коридоре, меня догнал ровный голос:
— Кадет Форк.
Тессер стоял в двух шагах, узкий, серо-зеленый, неподвижный. Коридор тек мимо нас, огибая, как течет вода вокруг сваи.
— Кадет, где вы учились считать?
Один вопрос. Без предисловий, без обвинения, без «ваша телеметрия показывает». Я посмотрел в его немигающие глаза и сказал чистую правду, ту ее часть, которая была безопасной:
— Дома. У нас медленный вычислитель.
Три секунды он смотрел на меня. Потом нижнее веко, полупрозрачное, прошло снизу вверх, один раз, как шторка объектива, сделавшего снимок.
— Я благодарю вас, — сказал Тессер и ушел, не дожидаясь никакого продолжения.
Я стоял в коридоре и слушал собственный пульс. Ответ был правдой: вычислитель у нас дома был медленный, самопаяный, и считать быстрее него я научился раньше, чем бриться. Правда, была у этой правды вторая половина, та, где нынешний мой вычислитель считает быстрее всего, что стоит на этой станции, и вопрос был в том, которую половину услышал сайлен. Спросил он один раз. Больше вопросов не было. Ни в тот день, ни в неделю, ни в месяц, и именно это, как ни глупо звучит, тревожило сильнее всего: человек, задающий один вопрос, либо удовлетворен ответом, либо ответ ему не нужен, потому что у него есть свой.
Полка приняла и это. Полка у меня к тому времени была уже не полка, а стеллаж, и скрипел он под нагрузкой все чаще.
Эскалацию Краса я почувствовал через неделю, и почувствовал, как чувствуют сквозняк: не видно, откуда, но дует.
Сначала была укладка. Моя парадная укладка к смотру, собранная с вечера, за ночь оказалась рассыпанной: сполз ремень стеллажа, и все мое хозяйство съехало на палубу, перемешавшись с соседским. Случайность? Случайность. Ремень я проверял сам, и защелка была живая, но защелки, бывает, отщелкиваются. Сорок минут пересборки до подъема, успел, обошлось.
Потом был наряд. Дежурный по этажу, старшекурсник из другого крыла, вкатил мне наряд за «несвоевременное убытие с поста уборки», хотя убыл я по времени, и время мог подтвердить хронометр палубы. Спорить с дежурным о времени, дело гиблое, я отстоял наряд молча, гальюны, два часа. По уставу, все чисто. По совокупности, второй сквозняк за неделю.
Третьим сквозняком стала очередь в прачечной, где моя сданная по графику форма оказалась «не значащейся в приемке», нашлась через час в чужом мешке, и на вечернюю поверку я успел с мокрым воротником и без трех секунд опоздания. Четвертым, самым тонким, вышла история с конспектом: одолженный соседней группе по официальной просьбе их старшины конспект по матчасти вернулся с выдранным разворотом, аккуратно выдранным, под корешок, и как раз тем, который шел на завтрашний опрос. Разворот я восстановил за вечер по памяти, память меня не подводила, но руку, дернувшую листы, оценил: человек знал, что именно рвать.
Прямых следов не было. Крас не совершил ни единого действия, которое можно было бы предъявить: он не приближался ко мне, не заговаривал, его не видели у нашего кубрика. Я и не искал предъявить. Я, по целинской привычке, просто вел учет: тетрадь, раздел «сквозняки», дата, факт, ущерб. Записей стало три, потом четыре. По отдельности каждая тянула на невезение. Столбиком они читались, как читается серия мелких отказов в одном контуре: где-то сидит источник.
Съедал я это молча, и молчание мое было не смирением, а уставом. Раздел четвертый, несущее: рапорт без доказательств, это ложный донос, статья для рапортующего. Ответить тем же, значит, играть на его поле, где у него отец-коммодор, а у меня квота и пункт двенадцать. Оставалось то, что на Целине называлось «работать в шторм»: крепи груз, дыши ровно, жди погоды. Дэйв, наблюдавший мои сквозняки, изнывал: «Да он же это, ну! Дай я с ним поговорю, по-нашему, по-аграрному». Я запретил. Аграрная дипломатия стоила бы Дэйву отчисления, а Красу дала бы то единственное, чего ему пока не хватало: доказуемый эпизод с пострадавшим сыном коммодора в главной роли.
Вечером после четвертой записи, после отбоя, в темноте кубрика, Мери заговорила. Со своей койки, не поворачивая головы, глядя, судя по голосу, в потолок, тихо и внятно:
— Он ищет, где у тебя сварной шов. — Пауза. — Не показывай.
Я не ответил. Во-первых, отвечать в спящем кубрике, значит, будить Марка, у которого сон по расписанию. Во-вторых, я боялся спугнуть: это была третья полная фраза Мери за семестр, и первая, адресованная мне лично. В-третьих, отвечать было нечего. Она была права по всем пунктам разом: и в том, что это он, и в том, что он ищет, и в том, что искать он будет именно шов, то место, где меня варили, где напряжение, где треснет. И в том, что единственная защита, не показывать. У человека, который не вздрагивает, шва не найти.
Откуда она это знала, по каким своим каналам, на этот вопрос у меня не было даже гипотезы. Графа «Мери» в моей схеме пополнилась второй строкой: «видит швы». Первая, напомню, была «слышит систему раньше сирены». Деталь неизвестного назначения набирала характеристики, и все они были из арсенала, который в кадетском кубрике встречаться не должен.
Ночью, в нычке, состоялся разбор недели, и на нем моя напарница поймала меня там, где не поймал сайлен.
Я пересказал вылет, по минутам, с гордостью, которую не прятал: перед ней не прячут. Она слушала, уточняла, а потом сказала:
— Телеметрия вылета. Твоя поправка на третьем витке была введена за две и восемь десятых секунды. Моя модель этой задачи дает три и одну. Ты быстрее моей модели. — Пауза. — Объясни метод.
— Ну… я уложил. Тяжелое в угол, остальное само.
— «Тяжелое в угол, остальное само», это не метод. Это описание результата. Разложи по шагам.
Я попробовал. Честно, три захода. На третьем я понял то, что она, подозреваю, поняла с первого: шагов не было. То есть они были, но я их не видел, они шли ниже того этажа, где у меня живут слова. Рука знала, куда ставить тяжелое, знанием ладони, тем же, каким находила полость в тракте и холодное пятно на шве, а объяснить ладонь не может, у нее нет рта.
— Не могу, — сознался я. — Не раскладывается.
Пауза. Длинная, шестисекундная.