Страница 18 из 84
Ну что ж. На Целине у меня был таймер: сто восемнадцать дней до экзамена. Здесь, значит, будет так: сорок недель, ни одного хвоста. Не «постараться не иметь хвостов», а ни одного, техническое требование, как герметичность: девяносто девять процентов герметичности, это негерметичность. Я проговорил это себе вслух, шепотом, в пустом читальном зале: «Сорок недель. Ноль хвостов». Помогло, как дома помогало: произнесенное вслух становится спецификацией.
Зубрилы-старшекурсники покосились на шепчущего первогодка и вернулись к своим конспектам. В библиотеке уставов, надо полагать, шептали и не такое.
Теперь про заглушки, потому что среди заглушек нашлось золото.
Раздел шестой, «Внеслужебная деятельность кадетов», параграф о запретах: подработки вне кампуса запрещены, коммерческая деятельность запрещена, участие в азартных играх запрещено, все ожидаемо. И в самом конце, пунктом отдельным, сиротским, явно дописанным позже остальных: «Привлечение кадетов к вспомогательным работам в интересах служб кампуса допускается по согласованию с соответствующей службой, во внеучебное время, на добровольной основе».
Я перечитал трижды. Допускается. По согласованию. «В интересах служб», а у служб, я это знал по нарядам, интерес был вечный и один: рук не хватает. Доки, такелажка, склады, камбуз, все они сидели на голодном штатном пайке и затыкали дыры кадетскими нарядами, а наряд, это работник на четыре часа и из-под палки. А тут, черным по белому, легальная щель: кадет, который придет сам, добровольно, по согласованию.
Про оплату параграф молчал. Молчал он, по моей классификации, красноречиво: запрета не было. А где нет запрета и есть интерес службы, там, как учит целинская экономика, возникает тариф, просто негласный.
Полкредита минута связи с домом, напомню. Ноль шесть на счету. Матери через месяц-другой захочется не только текста «жив, учусь», ей захочется видео, минуты полторы, и стоить эти полторы минуты будут как два дня моей прошлой зарплаты. Параграф о вспомогательных работах я выписал себе тем же карандашом, рядом с пунктом двенадцать, и на полях поставил значок, которым дома помечал живые узлы в мертвой туше: кружок с точкой. Разработать.
И, наконец, третья находка тех недель, самая важная. Ее я не вычитал в уставе, ее я вычислил по уставу, методом от противного.
Мне нужно было тихое место. Не для себя, я-то потерпел бы: седьмая неделя молчания в тумбочке подходила к той границе, за которой молчание перестает быть режимом и становится состоянием. Мне нужно было место, где можно вскрыть питбой, подключить наушник и полчаса разговаривать вполголоса, не оглядываясь. Кубрик отпадал: три пары ушей. Технические горизонты из нарядов, отпадали тоже: туда не ходят кадеты, значит, кадет там, это событие, а событие, это доклад.
Я пошел от устава. Взял свою разметку и стал искать место, которое существует на бумаге и не существует в жизни: помещение, которое по документам занято, а по факту брошено. Такие места есть в любой системе старше десяти лет, это закон сохранения бардака, и находят их не ногами, а по документам: ищи объект, у которого статус «в процессе» держится дольше года. «В процессе», это бумажная кома: объект жив по ведомости, мертв по факту, и навещать его некому.
В доступных кадету хозяйственных описях кампуса, они висели на общем терминале, кто бы их читал, таких объектов нашлось четыре. Два отпали при проверке ногами: в одном складировали списанную мебель, живое движение, во втором оказалась голубятня… вычеркиваем, не голубятня, а клетушка, где старшина такелажной палубы, судя по запаху и инвентарю, гнал что-то из концентрата компота, и туда я не то что селиться, я туда смотреть больше не стал, целее буду. Третий объект был хорош, но далеко, сорок минут от кубрика в один конец.
Четвертым в списке стояла вентиляционная секция В-11-бис за мастерскими дока, «выведена из эксплуатации, подлежит демонтажу».
Я нашел ее в конце наряда, по описи и по нюху. Тупиковый отросток технического коридора, дверь с ручным замком, какие уже лет двадцать не ставят, а на двери ярлык, казенный, выцветший: «Демонтаж. Перенос на следующий квартал». И три отметки о продлении. Четвертый квартал подряд бумага обещала прийти сюда с резаком и четвертый квартал подряд не приходила: демонтаж стоил денег, секция не мешала никому, и резолюция «перенос на следующий квартал» воспроизводилась, как времена года.
Я стоял перед этим ярлыком дольше, чем требовало дело.
Резолюцию эту я знал. Точно такими словами, «перенос на следующий квартал», контора Гильдии восемь лет подряд отвечала на заявку о замене уплотнителя на четырнадцатом лоадере, и в позапрошлом году уплотнитель дождался своего квартала раньше, чем бумага, и мой отец не вернулся со смены. Бумага, которая убивает. А вот теперь та же бумага, тем же почерком, теми же словами, держала для меня пустую, тихую, всеми забытую комнату, лучшую нычку на этой орбите. Я потрогал ярлык пальцем. Выходило, что у имперской экономии нет ни злой воли, ни доброй, она, как вакуум, просто есть, и убивает или прячет в зависимости от того, с какой стороны переборки ты оказался. Формулу я сложил такую: бумага, которая убивает, умеет и прятать. Запомнил. Пользоваться решил без благодарности: благодарить вакуум, себя не уважать.
Замок открылся третьим щупом из отцовского набора, я вошел и включил фонарь.
Секция В-11-бис изнутри была метра четыре на три: жестяное нутро, короб магистрали, срезанный и заглушенный, вечная серая пыль, штабель списанных воздушных фильтров в углу. Тихо было так, как бывает только в помещениях, отрезанных от общей вентиляции: без фонового гула, который на станции заменяет тишину. Я постоял, послушал. За переборкой, далеко и глухо, жили мастерские дока: смена кончалась, кто-то тащил волоком тяжелое. Сюда звук доходил стертым до состояния слуха, а не звука. Годится.
Обживание заняло три вечера, и это были лучшие три вечера с самого отлета.