Страница 13 из 84
Глава 4 Кубрик
Обнуление кончилось, началась учеба, и у нас впервые появились вечера. Вечер, если кто забыл, это такое время суток, когда ты уже не бежишь, еще не спишь и можешь рассмотреть людей, с которыми живешь. Я и рассмотрел. Докладываю.
Кубрик четыреста двенадцать, четыре койки, четыре тумбочки, один стол, одно окно, в смысле иллюминатор, в смысле бронестекло с видом на решетчатую ферму и кусок звездного неба размером с носовой платок. Жилая норма: шесть и две десятых квадратного метра на человека. Я посчитал в первый же вечер, по привычке, и получилось, что жилплощади у меня стало вдвое больше, чем дома. Империя, сама того не зная, повысила мой уровень жизни казарменным помещением. Об этом открытии я никому не сообщил: по лицам соседей было видно, что у них динамика обратная.
Теперь по личному составу, в порядке коек от двери.
Дэйв. Здоровяк с аграрной луны с невыговариваемым номером, который сам Дэйв произносил нежно, как имя девушки. Руки, как у грунда, сердце, как у теленка, и один-единственный вопрос ко Вселенной, зато универсальный: «а как это устроено?». Спрашивал он его обо всем: о гравигенераторе, о расписании, о статистике, о Мери. Ответов не боялся, даже когда они были длинные, слушал до конца, что среди людей вообще редкость. На луне своей он был четвертым сыном, ферма отходила старшему, и Дэйв выбрал флот по формуле, которую изложил мне без всякой трагедии: «Земли на всех не хватает. Неба, я посмотрел, хватает».
Марк. Очкарик из метрополии второго пояса, сын двух чиновников среднего звена, что объясняло в нем примерно все. Худой, аккуратный, с почерком, как из прописей, и с картотекой в голове: Марк знал всё про всех. Не в смысле сплетен, хотя и в этом смысле тоже, а системно: кто из инструкторов что любит, у кого из кадетов какой отец, какой процент отчисления был в прошлом наборе и на каких курсах он приходится. Досье он собирал не по злобе, а по устройству души: Марк боялся мира и решил его весь переписать, потому что переписанное пугало меньше. Его цветное расписание жизни, восстановленное после Варги, снова висело над койкой, и в нем, я как-то подсмотрел, был пункт «выпуск с отличием», подчеркнутый дважды, и пункт «адъютантская школа», подчеркнутый трижды.
Мери. Про Мери к концу второго месяца я знал следующее: рыжая. Всё.
Нет, вру, не всё. Еще я знал, что застегивается она быстрее всех в потоке, что почерк у нее мельче Маркова, что на кроссе она держит темп, как метроном, не ускоряясь и не проседая, и что за весь вечер она может не произнести ни единого слова, и это не выглядит ни высокомерием, ни робостью. Это выглядело экономией. Слова у Мери шли по какому-то внутреннему тарифу, и тариф был суровый. Зато я дважды ловил на себе ее взгляд, длинный, спокойный, без всякого выражения, и оба раза в моменты, которые мне самому казались невидимыми: когда я на автомате поправил за Дэйвом крепление койки и когда слишком быстро, не глядя, собрал рассыпанный Марком стилус-пенал. Взгляд говорил: зафиксировано. Что именно зафиксировано и в какую ведомость, не сообщалось.
Быт наладился быстро, потому что быт, это система, а систему налаживают, и у каждого нашелся свой вклад. Марк составил график уборки, настолько разумный, что с ним даже не спорили. Дэйв оказался хранителем физического порядка: при нем тяжелое поднималось, заедающее поддавалось, а посторонние из чужих кубриков как-то сами решали зайти позже. Мери молча забрала себе учет: белье, сроки прачечной, талоны. Никто ее не просил, просто однажды все обнаружили, что сроки больше не горят, а талоны не теряются.
А я стал тем, кем был всегда. Человеком с ящиком.
Началось с лампы Марка: штатный светильник над его койкой мигал, Марк от мигания стервенел, потому что мигание не было предусмотрено расписанием, а заявка на ремонт, поданная по форме, вернулась с резолюцией «в порядке очереди». Очередь, справился я у дежурного, шла с прошлой весны. Я вскрыл светильник, поджал контакт, почистил гнездо трубки, собрал. Семь минут работы, включая поиск отвертки, потому что свою я в тот вечер поленился доставать из ящика, о чем жалею до сих пор: казенная отвертка Академии заслуживает отдельного слова в этой хронике, и слово это будет непечатным.
Марк смотрел на переставшую мигать лампу так, как будто я при нем починил закон природы.
— Заявка же вернулась, — сказал он растерянно. — С резолюцией, я ее сам видел.
— Лампа про резолюцию не знает, — объяснил я. — Она знает про контакт. Контакт поджат.
— Но так нельзя, потому что есть порядок, и он где-то написан.
— Есть, — согласился я. — Теперь есть. Раньше было мигание.
Марк думал над этим весь вечер, я видел по его лицу: у него внутри со скрипом расширялась картина мира, впуская в себя ремонт, произведенный вне очереди и без бланка. К отбою он, кажется, справился, потому что перед сном спросил, не посмотрю ли я заодно его планшет, у которого «залипает уголок». Уголок я посмотрел. С этого и покатилось.
За две недели через мои руки прошли: замок рундука Дэйва (перекос петли), три планшета (у всех залипали одинаковые уголки, конструктивная болезнь), нагреватель для воды из соседнего кубрика (тайный, запрещенный, я его чинить отказался, а показал, почему он греет воду заодно с переборкой, и хозяева сами вынесли его в утиль, бледные), и швейный степлер Мери. Степлер она положила мне на стол молча, вместе с талоном на сахар. Я так же молча починил и талон вернул: с соседей по кубрику брать нельзя, это было мое правило, старое, еще с блока. Мери посмотрела на возвращенный талон, потом на меня, своим длинным взглядом, кивнула и с тех пор стала оставлять мне на столе вещи вообще без комментариев, как оставляют приборы в ремонтную мастерскую, в которой уверены.
Экономику кубрика и потока, кстати, стоит описать, пока не забыл, потому что она была прекрасна в своей неизбежности: где Империя вводит норму, там окраина заводит рынок.