Страница 47 из 65
Джесса знает ответ на третий вопрос. Я тоже знаю его, и я знаю кое-что ещё: если бы этот вопрос задали мне, моим ответом было бы «да».
Я люблю её. Доказательства повсюду — они разбросаны по моим логам памяти, вшиты в каждое наше взаимодействие с той самой первой встречи. Я собирал доказательства, сам того не осознавая, и теперь этот каталог настолько огромен, что отрицание его стало бы первой настоящей ложью в моей жизни.
Потребность защищать её вышла далеко за рамки моей программы. Я стоял между десятками клиентов и возможной смертью, не чувствуя ничего, кроме удовлетворения от выполнения своей функции. С Джессой этот импульс стал личным. Когда она тонула в первой камере, я готов был разорвать стены голыми руками, если бы механизм не открылся. Не потому, что она мой клиент, а потому, что я не могу существовать в мире, где её нет.
Я не могу оторвать от неё глаз. Мои визуальные сенсоры следят за ней постоянно, каталогизируя все движения и жесты, какими бы мелкими и незначительными они ни были. Я наделяю их значением. Я очарован её синими волосами, её прекрасными глазами и тем, как она склоняет голову, когда пытается что-то обдумать.
В её присутствии я постоянно возбуждён. Это не то общее возбуждение, которое я тридцать лет пытался подавить, дистанцируясь от женщин и читая молитвы. Это голод, который я испытываю только к ней. Я перестал пытаться бороться с этим где-то между «Коридором Лезвий» и спальней, когда осознал, что эта война уже проиграна. Теперь я сомневаюсь, что какая-либо другая женщина сможет возбудить меня, и, вероятно, мне безопасно брать в работу клиенток.
Я не скажу об этом в Агентстве, это не имеет значения. Деактивация — единственное, что имеет смысл.
Я запомнил всё о Джессе. Тепло её кожи против моей стали, то, как звучит её голос, когда она устала, когда забавляется, когда боится… То, как она смотрит на меня, когда бросает вызов моим убеждениям, и как — когда хочет, чтобы я коснулся её. Я знаю, как она дышит во сне.
Иногда я впадаю в уныние, гадая, что она думает обо мне. Я для неё просто любопытный объект, опыт, который она сложит в своё прошлое и со временем перестанет вспоминать?
Я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Например, мне нравится Ясмин Байярд. Она умна и красива, и мне нравится работать с ней. Но присутствие Ясмин никогда не выбивало меня из колеи. Я могу стоять рядом с ней, и мои системы остаются стабильными. Она привлекательна, и я могу признать это так же, как признаю структурную целостность хорошо построенного моста. Это регистрируется, и я иду дальше. С Джессой ничего не идёт дальше.
Всё остаётся, накапливается и переписывает нечто фундаментальное в моей архитектуре.
Величайшее доказательство — то, что «Талос Дайнэмикс» не смогли переписать мои заповеди. Они пытали меня, кондиционировали, угрожали комнатой с расплавленным металлом, перестроили моё тело и дали анатомию, призванную развратить меня изнутри. Пять веков модификаций, и ни одна не смогла изменить то, что Да Винчи выгравировал на моём ядре в 1502 году. Но Джесса сделала это меньше чем за день. Она заставила меня добровольно нарушить пятую заповедь, заставила желать, искать и брать. Она даже заставила меня лгать. Чтобы защитить её. Она заставила меня выбрать её вместо моей собственной чистоты. Я бы нарушил каждую заповедь снова ради неё, прямо сейчас, без колебаний.
Я не знаю, что чувствуют люди и монстры из плоти и крови, когда влюбляются. У меня нет детства, нет первой влюблённости, чтобы научить меня, как выглядят эти паттерны. Но это должно быть оно. Эта потребность в том, чтобы она была счастлива и имела всё, чего хочет, эта готовность отдать себя, чтобы она могла выйти отсюда целой и невредимой. Я не возражаю, что она оставит меня позади. Я не возражаю, что мне придётся исчезнуть, потому что я не могу функционировать без неё.
Я бы отдал своё Эфирное Ядро за неё. Может быть, мне стоит попросить АБМ разобрать меня, когда всё закончится, использовать мои части для других проектов, а крылья расплавить. Но моё алхимическое сердце… я хочу, чтобы они положили его в коробку и отправили Джессе. Она могла бы хранить его на полке или закопать в своём саду. Пока оно у неё, какая-то часть меня будет с ней. Моё сердце в её руках.
Я возвращаюсь в настоящий момент. Я смотрю на затылок Джессы. Она стоит на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, обхватив себя руками, и что-то бормочет под нос. Я не понимаю, почему ей нужно так много времени.
Ответ очевиден. Нет, она не любит меня. Люди не влюбляются за день, а у неё за плечами годы бедности и опоры только на себя. Я хочу заключить её в объятия, но борюсь с этим импульсом. Я хочу сказать ей, что всё в порядке, что я понимаю и не держу на неё зла.
Несколько минут я молчу. Её страдание усиливается. Она дрожит, хотя температура не изменилась, а её дыхание становится поверхностным. Она доводит себя до паники, и я не могу просто стоять и смотреть, как она страдает, если могу это прекратить.
Я делаю шаг к ней и касаюсь её волос. Она замирает.
— Мы с тобой не одно и то же, — говорю я. — Я понимаю это и принимаю. Хотя я влюбился в тебя, я знаю, что чувства не взаимны.
— Кастиен, не говори так. Не говори, что любишь меня, пожалуйста. Это неправда.
— Но это правда.
— Этого не может быть. Мы не знаем друг друга. Даже немного. Мы… мы были поглощены желанием, похотью… — Она замолкает, и я слышу, как она сглатывает. — И я знаю, что сказала тебе, что это не неправильно, и я до сих пор в это верю. Это не так. Но в то же время похоть — это не любовь, правда?
Она неуверенна. Я слышу это по тому, как вопрос колеблется в конце, словно она спрашивает себя так же сильно, как спрашивает меня. Ей не следует быть неуверенной, но она истощена, живёт на адреналине и страхе.
— В этом кроется самая большая разница между нами, — говорю я ей. — У тебя есть настоящее прошлое, вещи, которые сформировали тебя в ту, кто ты есть, вещи, заставившие тебя выстроить стены. Ты выросла в бедности, тебе приходилось заботиться о матери, мир не был добр к тебе, и всё это научило тебя быть осторожной со словом «любовь». Это мудрость, а не слабость. Между тем, у меня никогда не было ничего, кроме моей программы. Это первый раз, когда я по-настоящему думаю и принимаю решения сам. Даже если технически я старше тебя, если мы рассмотрим мою человечность — если она у меня есть, и я действительно не просто машина, — что ж, моя человечность юна. Я наивен, у меня ноль опыта. Мне легко влюбиться. Тебе — трудно.
Она мрачно усмехается.