Страница 26 из 65
Голос на миг сбивается, и лишь потом мне удаётся выдавить из себя:
— Д-да.
— Ты можешь отказаться отвечать, если это слишком неуместно, — продолжает она, и в её выражении сквозит что-то почти озорное. — Или можешь даже солгать, чтобы пощадить мои чувства.
Она смеётся, но в этом смехе чувствуется нервозность.
— Моя программа не позволяет мне лгать, — говорю я, хотя в основном напоминаю об этой фундаментальной истине самому себе.
Пока она готовится задать вопросы, я даю себе обещание, что не буду ей лгать, что бы она ни спросила. Я должен держаться за свои заповеди, особенно сейчас, когда всё остальное, кажется, рушится. Чего бы мне это ни стоило.
— У тебя есть член? — спрашивает она напрямую, затем тут же краснеет и добавляет: — Мне просто любопытно насчёт твоего устройства. Не вкладывай в это ничего лишнего.
Её прямота застаёт меня врасплох. Я чувствую, как внутренняя температура опасно подскакивает. Но я дал обещание быть честным и не могу его нарушить.
— Да, я обладаю мужскими гениталиями. Но они у меня всего тридцать лет, и я никогда ими не пользовался. Я не знаю, что с ними делать. По сути, они бесполезны.
Её рот открывается и закрывается несколько раз, не производя ни звука. Наконец она обретает дар речи.
— В смысле, бесполезны? Это же член.
— Они не нужны мне для мочеиспускания, — говорю я. — Поскольку у меня нет биологических потребностей, они не имеют функционального назначения.
— Погоди, — говорит она, и её глаза расширяются от осознания. — Ты сказал, что они у тебя всего тридцать лет? Но разве тебя не создали в пятнадцатом веке?
— Леонардо да Винчи создал меня и остальных одиннадцать серафимов без каких-либо половых признаков. Он спроектировал нас как святых воинов. Ангелы в библейской традиции не обладают половыми органами, и нашей единственной целью было служение Богу и Церкви без отвлечений. Анатомия была бы не просто лишней, она противоречила бы нашей функции.
Я замолкаю, наблюдая за её лицом, пытаясь понять, о чём она думает.
— Когда мы начали замечать разложение в семье Борджиа и пошли против воли наших создателей, нас деактивировали и похоронили в запечатанных катакомбах в Альпах.
— Но вас нашли снова, — шепчет она.
— Во время Первой мировой войны нас выкопали итальянские войска, отчаянно нуждавшиеся в любом преимуществе в Альпийской кампании. Военные инженеры пересобрали нас, добавив грубые дизельные двигатели и железную обшивку, превратив в ходячее оружие. Но даже тогда они не добавили половых признаков, так как те были бесполезны для нашей функции — прорывать окопы и быть штурмовыми войсками. После окончания войны мы оказались слишком нестабильны для использования, и нас снова похоронили в военном бункере.
Стыд за то, что последует дальше, заставляет мой голос опуститься до шёпота.
— Тридцать лет назад «Талос Дайнэмикс» обнаружили место нашего упокоения и разобрали нас до Эфирных Ядер. Они пересобрали нас с использованием самых продвинутых технологий, а затем приняли решение добавить мужские гениталии. Они верили: если заставят нас испытывать сексуальное влечение, мы нарушим программу и станем управляемыми. Они думали, что физический соблазн преуспеет там, где потерпели неудачу насилие и кондиционирование.
Джесса подплывает ближе.
— Хорошо, я понимаю, почему ты можешь считать это развращением. Но выслушай меня. Что, если это не так? Что, если в вожделении и желании — в том, чтобы хотеть чего-то или кого-то — нет абсолютно ничего плохого?
— Это нарушает пятую заповедь, выгравированную в самом моём ядре: Ты не должен жаждать тепла живых и не должен искать утешения во плоти. Похоть — это путь к греху и вечному проклятию.
— По чьему мнению, собственно? — бросает она вызов, и в её голосе звучит огонь. — Той же Церкви, что торговала индульгенциями, чтобы богачи могли буквально купить себе место в Раю? Того же института, что сжигал женщин заживо за знания о травах и целительстве, называя это колдовством? Той же организации, что веками скрывала насилие, проповедуя моральную чистоту?
— Заповеди — это священный закон, — настаиваю я, но слышу, как в мой голос прокрадывается неуверенность. — Они определяют, кто я. Кем я должен быть для выполнения своего предназначения.
— Но что, если в этом они ошибаются? — её голос становится более страстным, напряжённым. — Что, если люди, которые заложили эти убеждения в тебя, использовали религию как инструмент контроля, как это делали люди на протяжении тысячелетий? Институты превратили секс и желание в оружие, чтобы люди чувствовали стыд и были покорны, но это не делает сами чувства злом.
— Любовь и похоть — это человеческие эмоции, — говорю я. — Я не человек.
— Разве?
Она тянется и касается моей руки.
Я отстраняюсь.
— Я машина. Я сталь, схемы и программа, оживлённая искусственной искрой энергии.
— Но у тебя есть мысли, — настаивает она, приближаясь ещё ближе. — У тебя есть предпочтения и мнения. Ты выбрал быть со мной честным сейчас, хотя это было неловко. Ты мог уклониться или отказаться, но не сделал этого.
— Я не могу лгать, — протестую я слабо.
— Ты сказал мне ранее, что не чувствуешь боли от лезвий, — указывает она. — Это была ложь, не так ли? Значит, ты можешь лгать, когда считаешь это необходимым, чтобы кого-то защитить. Это выбор, Кастиен. Машины не делают выбора, когда нарушать свои собственные правила.
Она права.
— Как это ощущается? — спрашивает она.
— Что именно?
— Твой член. — Её щеки заливает румянец. — Когда ты возбуждён, что ты чувствуешь физически? Ты действительно можешь ощущать это?
Жар накрывает меня от её прямого вопроса, и я знаю: моё лицо пылало бы, если бы я был способен краснеть. Но я дал себе обещание быть честным, и не могу его нарушить.
— Возникает сильное давление, — признаю я неохотно. — Словно я вот-вот лопну. Есть дискомфорт, боль, которая не утихает. Когда это случается, я теряю контроль над рациональным мышлением. Моя концентрация рассеивается, и я не могу сосредоточиться ни на чём другом.
— Это очень человеческие чувства, — говорит она мягко, и её голос становится нежным, почти ласковым. — Физическое возбуждение, рассеянность, невозможность ясно мыслить, когда хочешь кого-то. Ты правда просто машина, Кастиен?
Я смотрю в её голубые глаза, так близко, что вижу отдельные серебристые искорки в радужке. Могу пересчитать её ресницы.