Страница 19 из 65
Я так замёрзла, что чувствую — ещё немного, и просто отрублюсь.
Мозги будто завёрнуты в вату, любая мысль тягучая, вялая, недодуманная. Я стою посреди комнаты в одних только промокших до нитки трусиках, вода стекает по ногам, а я не могу сообразить, что делать дальше. Я знаю, что надо закончить переодеваться. Скинула мокрые вещи, но на этом мыслительный процесс заглох, и теперь я коченею, сбитая с толку, а тело просто отказывается подчиняться.
Факелы. Сначала надо зажечь факелы.
Двигайся, Джесса. Просто начни двигаться.
Рюкзак валяется на полу там, где я его бросила. Я приседаю — мокрые трусы противно липнут к коже — и шарю внутри онемевшими пальцами. Я почти ничего не чувствую. Молния на внутреннем кармане поддаётся только с третьего раза, потому что пальцы не слушаются. Копаюсь, пока не нахожу пластиковый пакет со спичками, вытягиваю его.
Первая спичка ломается, как только я пытаюсь чиркнуть. Руки дрожат слишком сильно. Вторая загорается и тут же гаснет. Третья наконец срабатывает, и я прикрываю крохотный огонек ладонью, оберегая его, пока ковыляю к первому факелу. Подношу пламя к пропитанной маслом ткани, и — слава богу! — она вспыхивает. В темноте расцветает тёплый оранжевый свет.
Я подбегаю ко второму факелу, зажигаю его. Пламя разгорается, заливая камеру тёплым сиянием. Тени танцуют по стенам, но тепло огня почти не пробивается сквозь мою ледяную кожу. Хотя свет помогает. По крайней мере, я теперь вижу и могу хоть немного соображать.
Я поворачиваюсь к стальному серафиму, внезапно вспомнив, что он здесь, со мной. Он стоит у железной лестницы, неподвижный и безмолвный. Смотрит на меня.
И вот тут туман в голове рассеивается ровно настолько, чтобы я осознала, что натворила.
Я разделась перед своим телохранителем. Прикрываю грудь рукой. Соски от холода стали до неприличия твёрдыми, торчат, как острые камешки.
Серебряные глаза Кастиена прикованы ко мне. Свет факелов отражается от его стального тела, и кажется, что он соткан из огня и теней.
Я чувствую себя такой открытой, такой уязвимой. Несмотря на переохлаждение, лицо заливает жаром, и я знаю, что краснею — чувствую, как щёки горят. Потом возвращается логика. Он — машина, а не мужчина. Наверное, он сейчас просчитывает оценку угроз, или сканирует камеру на предмет слабых мест конструкции, или вычисляет, сколько времени осталось, пока температура моего тела не упадёт до критической. Ему плевать, что я голая. С чего бы его это стало волновать? Искусственный интеллект не испытывает влечения. Он не смотрит на меня так, как мужчина смотрит на женщину. Я веду себя смешно, смущаясь из-за того, что для него вообще не является событием.
Я разрываю зрительный контакт и поворачиваюсь к рюкзаку, выуживая полотенце и стопку сухой одежды. Руки всё ещё дрожат, из-за чего всё даётся в десять раз тяжелее. Цепляюсь большими пальцами за край трусиков и стягиваю их с бёдер. Влажная ткань шлёпается об каменный пол.
Я абсолютно голая.
Я чувствую взгляд Кастиена у себя на спине; тяжесть его взора ощущается как мягкое прикосновение между лопаток, стекающее вниз по позвоночнику. Я хватаю полотенце и быстро растираюсь, водя им по рукам, по животу, между ног, по бёдрам. Кожа стала розовой и саднит там, где грубая ткань дерёт её.
Натягиваю сухие трусики, воюя с резинкой; спортивный бюстгальтер удаётся застегнуть только с третьей попытки — пальцы по-прежнему не работают. Термобельё, сухие штаны. Каждый слой помогает, но этого мало. Я всё ещё дрожу.
Всё это время Кастиен не шелохнулся, не отвернулся, чтобы дать мне уединение, и не проронил ни слова. Его молчание звучит оглушительнее любого комментария, который он мог бы отпустить. Мне почти хочется, чтобы он что-то сказал — что угодно, лишь бы разбить это напряжение.
Впрочем, вполне возможно, что это напряжение существует только в моей голове.
Ради всего святого, Джесса. Помни: ты — человек, он — машина.
Я прочищаю горло.
— Прости, что пришлось делать это при тебе, — слова даются с трудом. Зубы стучат между слогами. — Но я не могла… я не могу…
Я чихаю так яростно, что сгибаюсь пополам. Тело сотрясают судороги. Ещё один чих, потом кашель — такой сухой и жесткий, что в груди всё горит, а горло, кажется, разрывается в клочья. Я не могу вздохнуть, воздух не идёт. Каждый приступ — будто что-то отрывается внутри лёгких. Глаза слезятся, нос течёт, я упираюсь руками в колени. Голова кружится, всё плывёт — приходится несколько раз моргнуть, чтобы остановить вращение комнаты. Грудь болит, и мне кажется, я чувствую привкус крови.
И тут Кастиен двигается. Он тянется ко мне.
— Я могу помочь.
Его глаза вспыхивают ярче, серебристое свечение становится почти белым. Воздух вокруг него начинает дрожать, как марево над раскаленным асфальтом в летний полдень, будто он генерирует собственную атмосферу.
Его руки обхватывают мои плечи. Они огромные. Сначала сталь кажется холодной через ткань рукавов, но затем прорывается тепло. Это не постепенное прогревание, а настоящая волна жара, которая обрушивается на моё тело.
Я вздрагиваю. Контраст между ледяным ознобом и внезапным теплом болезненный и шокирующий, но в самом лучшем смысле. Будто окунулась в горячую ванну, когда промёрзла до костей, или прижала руки к батарее, вернувшись из метели. Тепло проникает в мышцы, растекается по костям, расходясь от мест захвата волнами, которые я ощущаю всем телом.
С моих губ срывается стон, прежде чем я успеваю его подавить. Звук постыдный, но я ничего не могу с собой поделать.
— Спасибо. Это… это просто потрясающе…
Мой голос ломается на последнем слове, и колени подгибаются. Силы просто вытекают из ног, будто кто-то перерезал державшие меня нити.
Кастиен ловит меня, прежде чем я успеваю приложиться об пол. Одна рука обвивает талию, вторая поддерживает спину. Он опускается на пол, увлекая меня за собой. Я не сопротивляюсь. Не могу. У меня больше не осталось сил.
Он садится, прислонившись спиной к стене, и усаживает меня между своих бёдер, притягивая к себе. Моя спина вдавливается в его грудь, и я в очередной раз осознаю, какой он огромный, сколько пространства занимает. Я полностью им поглощена. Окружена. Его руки смыкаются вокруг меня, перекрещиваясь на животе, ладони лежат на рёбрах. Грудь — сплошной монолит, стена теплой стали. Его бёдра плотно прижимают мои, он подаёт крылья вперёд, заключая нас обоих в клетку.
Словно сижу внутри печи. Жар исходит от каждой точки соприкосновения.