Кремлевский гамбит

В зале установилось молчание. Президент Помпиду вольно или невольно выразил то, что больше всего беспокоило самого Леонида Ильича. Политика мирного сосуществования все еще оставалась хрупким цветком и, ради объективности стоило признать, во многом зависела от внутренних убеждений и ценностей именно этого советского руководителя. Дать гарантию, что отката назад не будет, не мог никто.

— Но ведь и Франция не стоит на месте, — негромко произнес Генсек. — Вы активно модернизируете свои ядерные силы. Против кого?

— Я бы поставил вопрос иначе, — Помпиду с удовольствием затянулся, — не против кого, а за кого… За себя! Делегировать третьей стороне собственную безопасность и при этом спокойно спать дано только очень недальновидным людям.

Брежневу нечего было возразить. Даже в страшном сне он не мог представить, что Советский Союз отдал оборону родины кому-то постороннему, но надо было договариваться, надо было изобретать аргументы.

— Мы ищем надежных партнеров, — Брежнев снова пристально посмотрел на собеседника. — Вилли Брандт очень много сделал для мира благодаря своей «восточной политике». Это правда. Но немцы, к сожалению, слишком сильно оглядываются на Вашингтон.

— Это неудивительно, — заметил Помпиду. — В плане обороноспособности у них нет ничего своего… Одни только американские обещания и американские войска на их территории. Было бы наивно полагать, что они стоят по всей Федеративной Республике для того, чтобы защищать немецкие интересы. Для Германии экономические связи с СССР — это единственный способ нащупать хоть какой-то баланс. А вы их пугаете… Давите на канцлера, грозите разделить сделку по трубам между ФРГ и Францией… Хотя нам это, разумеется, льстит.

Брежнев на секунду замешкался: в детали закулисных боннских многоходовок Громыко он не всегда погружался глубоко, просто не хватало времени. Но инстинкт старого партийного волка подсказал ему верный тон.

— Да кто ее разделит, эту сделку, там такой гигантский механизм запущен, все снесет на своем пути, если не дай Бог что. И потом, насколько мне известно, господин Помпиду, это ведь ваши журналисты запустили эту… сомнительную новость.

— При всем желании против этого факта трудно что-то возразить, — рассмеялся Помпиду.

— Тем не менее Франция имеет все шансы принять участие в проекте по газу на следующих этапах. Мы вас приглашаем к сотрудничеству. Я лично приглашаю! — усмехнулся Брежнев. — Нам в свою очередь нужны надежные союзники в Хельсинки, господин президент, — совершенно откровенно ответил Генсек. — Я не хочу, чтобы Киссинджер превратил Совещание в судилище, сорвав наметившееся общеевропейское сотрудничество в деле мира и разрядки. Политбюро в свою очередь не допустит вмешательства во внутренние дела СССР, вот тогда вы все действительно останетесь каждый один на один с США. А мы… мы всего лишь предупредили Бонн: если ФРГ пойдет на поводу у Белого дома — мы не сможем доверять им как стратегическим партнерам. Мне кажется, вполне законно звучит.

Помпиду долго молчал. Он оценил открытость советского лидера. Однако и у него были ограничения, выше которых он прыгнуть не мог. При всех геополитических и экономических выгодах предложения Брежнева Франция была совсем другой страной, особенно после волнений шестьдесят восьмого года. Для ее граждан права человека приобрели особый ценностный смысл.

— Дорогой господин президент, Франция сделает все возможное, — дипломатично ответил Помпиду, но отказаться от «третьей корзины» мы не сможем.

— Благодарю за откровенность, господин Помпиду, но я и не прошу вас отказываться, — заметил Брежнев. — Наш интерес — идти строго по повестке дня, начиная сверху и вниз, а не наоборот.

— В этом вы можете на меня рассчитывать, господин Брежнев, — удовлетворенно усмехнулся француз.

Июнь 1973 года. Бонн. Посольство США. Резидентура

В оперативном штабе резидентуры ЦРУ на верхнем этаже американского посольства атмосфера была такой, словно в кондиционеры вместо фреона закачали нервно-паралитический газ. Сотрудники прятали глаза, избегая называть прилетевшее с утра так, как следовало, а новый резидент Уильям Худ, натянутый как струна, стоял у панорамного окна, наглухо закрытого жалюзи. Что он там хотел увидеть, не догадывался никто. Один необдуманный и самонадеянный шаг — и результат не заставил себя ждать.

Заместитель резидента Дэвид Миллер сидел за столом, лениво перебирая свежие, только что пришедшие по закрытой телетайпной линии новости со всего мира. На его лице то и дело появлялась едва заметная ехидная ухмылка. Миллер был кадровым разведчиком старой школы и с самого начала предупреждал, что топорные методы Худа, к которым тот привык в Юго-Восточной Азии, в старой Европе не пройдут.

— Иными словами, Дэвид, — Худ не оборачивался, его голос вибрировал от едва сдерживаемой ярости, — эти чертовы русские даже не стали утруждать себя официальной нотой протеста?

— Ну они же не дураки, шеф. Вторую мировую выиграли, как ни как, — Миллер с удовольствием откинулся на спинку стула и закинул ноги на стол. — Посольство СССР, как и следовало ожидать, проявило поразительное уважение к суверенитету и законам Федеративной Республики. Никакой политики. Никаких дипломатических демаршей. Обычный гражданин Басов, действуя через доверенного юриста комендатуры, подал заявление в местный участок криминальной полиции. И теперь ваш уникальный специалист наружного наблюдения фигурирует в криминальных сводках уголовного розыска Бонна как неустановленный уличный извращенец в панаме и песочном пиджаке.

При всем желании Миллер, как ни старался, не смог сдержать смешка. Худ еще не успел освоиться, а уже попал в знатный скандал.