Кремлевский гамбит

— Радоваться напоказ — тоже часть протокола, — Стрелец сделал знак официанту и заказал минеральной воды. Он дождался, пока тот удалится, и слегка понизил голос. — На самом деле в Ведомстве канцлера сейчас очень нервная атмосфера, Жан-Пьер. Они понимают, что застряли между молотом и наковальней. Вашингтон требует от них жесткости на Совещании в Хельсинки, а Москва… Москва не любит, когда союзники нарушают слово.

— Что вы имеете в виду? Москва собирается хлопнуть дверью? После стольких лет переговоров? Не может быть… — иронично скривился журналист.

— Зачем же так грубо? — Стрелец кровожадно улыбнулся. — В Политическом руководстве СССР сидят прагматики. Если Бонн решит разыграть в Хельсинки американскую карту по «третьей корзине», мы попросту пересмотрим приоритеты.

— Пересмотрите приоритеты? — удивился француз. — Это каким же образом? Отмените Основополагающий договор? Начнете блокаду Западного Берлина? Не смешите меня, Константин. До третьего июля вы просто не успеете…

— Политика должна подкрепляться экономикой, верно? А если нет взаимного доверия, то стратегическое партнерство теряет всякий смысл.

Журналист подобрался, переводя взгляд с лица советника на серую папку, лежащую на столе.

— Вы намекаете на «сделку века»? Хотите сказать, что газовые контракты… Да ну! Машина уже запущена! Это миллиарды марок. Немецкий бизнес костьми ляжет, но никому не отдаст этот заказ.

— Мало кто куда ляжет… — Стрелец небрежно постучал пальцами по папке. — Мир велик. И в Европе есть другие не менее мощные промышленные державы, которые ведут куда более независимую и взвешенную внешнюю политику. Например, Франция… Президент Помпиду, насколько мне известно, не запрашивает одобрения у Белого дома по каждому поводу.

Фонтен едва не поперхнулся вином.

— Париж?.. Вы хотите сказать… Vallourec? У Франции появился шанс перехватить трубный контракт?

— Я ничего не хочу сказать, Жан-Пьер. Я лишь констатирую, что в Министерстве внешней торговли СССР умеют ценить надежность. Французская сторона демонстрирует потрясающую гибкость в подготовке к Хельсинки. Логично, что и экономические преференции могут сместиться в сторону тех, кто готов строить общеевропейский дом без оглядки на американских суфлеров.

Стрелец раскрыл меню.

— Извините, месье Фонтен, увлекся. Совершенно ненужный разговор. Давайте лучше закажем обед. Что-нибудь порекомендуете?

Жан-Пьер смотрел на советского дипломата, но все его мысли были уже в редакции. В его руки заплыла тема, которая может взорвать благодушный ландшафт летней европейской прессы и вызвать инфаркт у половины рейнских промышленников.

— Да-да, обед… — рассеянно пробормотал француз, его глаза были прикованы к серой папке. — Знаете, советник, у них отличный запеченный карп. С овощами… Но мне нужно буквально на пару минут отлучиться… к телефону-автомату… Напомнить редакции об одном безотлагательном деле. Простите…

— Разумеется, — понимающе кивнул Стрелец, слегка отодвигая папку ближе к середине стола. — Идите, я подожду.

Жан-Пьер поспешно поднялся из-за стола. Первый шаг был сделан. Стрелец смотрел в спину журналисту и с легкой иронией прикидывал, неужели же тот даже не спросит, зачем советник делится с ним всей этой информацией. И подумает ли об этом вообще? Дипломат выбрал Фонтена не просто так. Француз даже чем-то напоминал ему этот заштатный ресторан. Времена былой славы давно прошли, но жизнь катилась дальше, и нужно было как-то в ней выживать.

Стрелец попросил официанта извиниться за него перед журналистом за свой внезапный уход и с поспешно покинул заведение. Папку он «случайно» забыл на столе.

Июнь 1973 года. Ведомство федерального канцлера

Утро вторника в Ведомстве федерального канцлера на Кобленцер-штрассе началось с катастрофы. В кабинете Эгона Бара — министра по особым поручениям и главного архитектора новой восточной политики — стояла убийственная тишина. На массивном полированном столе лежала свежая, еще пахнувшая типографской краской парижская Le Monde. Главный заголовок первой полосы резал без ножа: «Москва меняет поставщика? Сибирский контракт может уйти в Париж».

Бар кожей чувствовал: через мгновение телефоны взорвутся.

— Это не просто пощечина, Эгон. Это политический дефолт! — канцлер Брандт, обычно невозмутимый и вальяжный, нервно мерил шагами ковер. В руке он сжимал дымящуюся сигарету. — Неделю назад мы праздновали исторический триумф, наши пограничники пожимали руки парням из ГДР, а сегодня пресса выставляет нас глупцами, которых Кремль лишает главного экономического приза!

Бар, устало потерев переносицу, не сводил глаз с подчеркнутых красным карандашом строчек. В статье, со ссылкой на «высокопоставленные дипломатические источники в Бонне», в красочных деталях расписывались перспективы соглашения между Министерством внешней торговли СССР и французским синдикатом Vallourec. Цифры были впечатляющими.

— Вилли, успокойся. Это — блеф, — негромко произнес Бар, хотя его голос звучал натянуто. — Советские предупреждают нас перед Хельсинки. Они знают, что Вашингтон давит по «третьей корзине» гуманитарных вопросов, и бьют по самому больному. Такой объем кредитования, который мы предложили Советам, лягушатникам не потянуть.

В этот момент дверь кабинета без стука распахнулась. На пороге стоял бледный, запыхавшийся помощник министра.

— Господин министр… Господин канцлер… В приемной телефоны разрываются. Только что звонил Бертольд Бейц из Krupp, а после него — председатель правления Thyssen. Они в ярости. Говорят, что если контракт сорвется, в Руре начнется промышленный коллапс, и они лично выведут своих рабочих на улицы.

Брандт замер посреди кабинета и резко повернулся к Бару.

— Ты понимаешь, что это значит? Если промышленники объединятся с оппозицией из ХДС/ХСС, наше правительство не доживет до осени. Нас обвинят в том, что сначала мы снюхались с Советами, а потом ради удовлетворения американских амбиций пустили под откос немецкую экономику и отдали миллиарды нашему главному конкуренту — этому проныре Помпиду! Французы… Черт бы их побрал, теперь они своего не упустят.

Бар медленно поднялся со стула. Ему внезапно стала понятна вся изящность ловушки, в которую они угодили. СССР не угрожал танками. Москва вообще не упоминала о них — она просто создала ситуацию, в которой благополучная и гордая Федеративная Республика за секунду почувствовала себя обкраденной.