Кремлевский гамбит

— Ну что, Андрей, американскую страницу перевернули, — Брежнев достал из пачки сигарету Marlboro, щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся. — Впереди Франция. Помпиду, ревнует, боится, что мы с Никсоном поделим Европу у него за спиной. Как будто это возможно…

— В Орли все готово к встрече, Леонид Ильич, — Александров-Агентов поправил очки, не отрываясь от документов. — Президент Помпиду с нетерпением ждет вас в Рамбуйе. Для него этот визит — тоже козырь. Парижу важно показать, что он остается ключевым субъектом европейской разрядки, а не бедным родственником, бессильно наблюдающим за диалогом Москвы и Вашингтона.

— Вот и отлично, — Генсек удовлетворенно прищурился, выпуская сизый дым. — Мы ему субъектность, Помпиду нам — поддержку в Хельсинки. Поручим ему самому проинформировать Западную Европу об итогах нашей поездки в Вашингтон.

Брежнев повернул голову к иллюминатору. Где-то там, далеко внизу, расстилался бескрайний океан. Отправляясь в Америку, советский Генсек рассчитывал, что две супердержавы станут существенно ближе друг к другу. Но этого пока не случилось.

— Виктор, — обратился он к Суходреву. — Позови мне, пожалуйста, Громыко.

Андрей Андреевич неслышно зашел в брежневский салон. От обилия табачного дыма он невольно скривился. Несмотря на долгий перелет впереди, министр иностранных дел оставался в костюме, застегнутом на все пуговицы.

Глядя на соратника, Брежнев подумал, что тому, скорее всего, невероятно трудно жить. Сам Леонид Ильич плохо представлял, что бы с ним стало, не умей он вовремя отпускать даже самый сложный, неподдающийся решению вопрос.

— Присаживайся, Андрей, — Брежнев указал на кресло напротив и стряхнул пепел с сигареты. — Устал?

— Напряжение было колоссальным, Леонид Ильич, — уклончиво ответил Громыко, опускаясь в кресло напротив. Свой портфель он аккуратно положил на колени. — Но результат в области разрядки того стоил.

— То-то и оно, — привычно в нос произнес Брежнев, — что в области разрядки. Косыгин на нас точно обидится, руки не подаст. Да и ближе мы с американцами так и не стали. Не видать нам их торговых преференций как своих ушей.

— Леонид Ильич, самое главное мы сделали, — подчеркнул министр. Он очень не любил, когда Генсек впадал в подобное настроение. — Основу заложили. В конце концов, Никсон не вечный.

— Это ты зря, — после довольно продолжительной паузы ответил Брежнев. — Такого, как Никсон, мы вряд ли больше найдем. Если бы этот чертов Генри не крутил им, как собственной болонкой, результат мог быть совсем иным.

Громыко понимающе кивнул. Его суровое, почти непроницаемое лицо оставалось образцом спокойствия.

— Вот смотрю я на тебя, Андрей, и не понимаю, что ты на самом деле думаешь, — Брежнев зашел с другой стороны. — А когда я чего-то не понимаю, я начинаю опасаться.

Заметив, как мгновенно изменилось лицо министра, Генсек искренне рассмеялся.

— Американские элиты неоднородны, Леонид Ильич, но договор о предотвращении ядерной войны подписан, и им придется с этим считаться, — заметил министр. — Сейчас наш главный фронт смещается в Европу. Помпиду в Париже будет детально расспрашивать вас о Кэмп-Дэвиде. Он панически боится остаться на обочине большой политики.

— Вот мы ему эту политику и привезем, — Брежнев хитро усмехнулся. — Я уже сказал Александрову: мы сыграем на его самолюбии. Пусть Помпиду думает, что мы доверяем ему роль нашего главного рупора в Западной Европе. Поручим ему самому проинформировать союзников об итогах наших переговоров с Никсоном. Но взамен, Андрей, он должен выступить на нашей стороне в Хельсинки.

— Будет упираться, — лаконично прокоментировал Громыко. — Но из Бонна есть хорошие новости. Посольство Истомина почти дожало немцев.

— «Почти» — не считается, Андрей. Надо, чтобы дожали. И желательно, в ближайшие дни, пока я буду обниматься с Помпиду, — Брежнев похлопал ладонью по подлокотнику кресла, меняя тему. — Посольство это нам надо сохранить во что бы то ни стало.

— Там сейчас Кацолапов, — пояснил министр. — Проводит инструктаж перед переменами. Лично. Мы решили, что это важно.

— Это ты правильно сделал, — с настоящим французским прононсом одобрил Генсек. — К людям надо с уважением. Совещание по безопасности займет годы. Предлагаю имеет смысл развернуть оперативный штаб прямо в Бонне. Пусть этот твой Басов персонально займется. Парень он находчивый, — Брежнев рассмеялся, вспомнив, как лихо советник перекрутил аварию с подаренным ему «Мерседесом».

— Непонятно только, как туда впишется Никифоров, — обеспокоенно добавил Громыко. — Для него дипломатия — тайна за семью печатями, кто знает, как он себя повезет. Кстати, Леонид Ильич, здесь потребуется ваша личная поддержка: нужно срочно утвердить нового секретаря партийной организации. После Ледникова место вакантно.

— И кого они там присмотрели?

— Цареву, — ответил министр. Он очень надеялся на этот разговор.

— Бабу? — недоверчиво пробормотал Брежнев.

— Это необычная… женщина, — осторожно подбирая слова, ответил Андрей Андреевич. — Одна стоит целого посольства в какой-нибудь Польше. Да вы ее видели…

— Видел — не видел… — Брежнев задумался, глядя в иллюминатор. — Других кандидатур нет?

— Нет.

— Ладно, под твою ответственность! — недовольно буркнул Брежнев и махнул рукой, ставя точку в разговоре.

Июнь 1973 года. Бонн. Резиденция советского посла

В библиотеке посольской резиденции, куда мужчины переместились после ужина, атмосфера царила деловая и расслабленная одновременно. Мягкий полумрак, темные дубовые панели и стеллажи, уставленные собраниями классиков, как нельзя лучше располагали к откровенному разговору.

Посол Истомин угощал гостей кубинскими Cohiba. Эти первоклассные сигары крутились на гаванской фабрике El Laguito специально для Фиделя Кастро и его ближайшего окружения, а само производство охраняли не хуже, чем Форт-Нокс. Фидель лично отправлял Cohiba в деревянных хьюмидорах в качестве наивысшего государственного подарка главам дружественных стран и ключевым советским руководителям — Леониду Брежневу и его министрам.