Кремлевский гамбит

Настроение в Овальном кабинете Белого дома тоже было не особенно радостным. Кондиционеры работали на полную мощность, создавая ровный, едва слышный фон, но воздух все равно казался спертым. Президент Ричард Никсон стоял у высокого окна, выходящего на Южную лужайку, рассеянно наблюдая за тем, как сумерки постепенно поглощают окрестности, и нервно постукивая пальцами левой руки по подоконнику.

На его рабочем столе валялись свежие выпуски The Washington Post и The New York Times — заголовки на первых полосах по-прежнему кричали об Уотергейтском скандале. Имена Джона Дина, Боба Холдемана и Джона Эрлихмана склонялись едва ли не на каждой странице. Петля вокруг Белого дома затягивалась: сенатская комиссия копала все глубже, и Никсон физически ощущал, как ускользает власть, к которой он стремился всю свою политическую жизнь.

— Генри, ты понимаешь, что этот саммит должен перекрыть все, — хрипло произнес президент. Он резко обернулся в сторону своего советника. — Завтра пресса обязана заткнуться! Забыть про чертовы пленки, проникновения и прослушку. Если мы подпишем с Брежневым договор о предотвращении ядерной войны, я стану президентом-миротворцем. Спасителем человечества, черт меня дери! Против такого парня ни один демократ в Конгрессе не посмеет начать процедуру импичмента. Они просто подавятся собственной желчью.

Советник по национальной безопасности и без пяти минут госсекретарь Генри Киссинджер, расположившийся в глубоком гобеленовом кресле, аккуратно поправил свои знаменитые роговые очки и снисходительно улыбнулся. Он выдержал паузу, давая президенту возможность немного остыть. Прирожденный теоретик реальной политики и блестящий дипломатический манипулятор, Киссинджер относился к внутренним вашингтонским дрязгам с вежливым пренебрежением. Для него Уотергейт был лишь досадной помехой на фоне великой геополитической схватки, где уже вступили в движение фигуры целых империй.

— Дипломатический триумф — это действительно превосходное лекарство от Уотергейта, Дик, — спокойно, с характерным немецким акцентом ответил Киссинджер. Он медленно перелистнул страницу пухлой папки с грифом «Совершенно секретно. Только для Президента». — Но давай на мгновение отложим в сторону внутреннюю повестку и вспомним, зачем мы на самом деле затеяли эту сложную партию с русскими.

— Что ты хочешь сказать?

— Нам жизненно необходима передышка. И хотя Парижские соглашения по Вьетнаму подписаны, раны слишком свежи, а наши парни все еще возвращаются домой в гробах или с искалеченной психикой. Экономику лихорадит, инфляция ползет вверх, а Конгресс с каждым месяцем все яростнее требует урезать военный бюджет. Разрядка для нас — это не просто жест доброй воли.

— Да ладно, а что это, если не жест доброй воли? — Никсон был в ярости.

— Не забывай, что Советы за короткий период времени достигли количественного паритета по ядерным боеголовкам. А это уже аргумент. Разрядка является способом зафиксировать правила игры. Мы свяжем Брежнева договорами, опутаем его обещаниями торговых преференций, которых он так жаждет, заставим Кремль вести себя предсказуемо и играть по нашим правилам.

Никсон отошел от окна и стремительными, короткими шагами приблизился к столу. Он тяжело оперся ладонями о полированное дерево, наклонившись к Киссинджеру.

— Предсказуемо? По нашим правилам? Генри, ты идеалист. Посмотри на Капитолийский холм! Сенат упирается как стадо мулов. Генри Джексон со своей поправкой по еврейской эмиграции полностью связывает мне руки. Если этот закон примут, мы поставим торговлю в зависимость от их внутренних дел. А русские — не те люди, которых можно пороть на глазах у всего мира. Брежнев — самолюбивый человек. ЦРУ утверждает, что он импульсивен и крайне чувствителен к вопросам личного престижа. Да я и сам это видел, когда был в России! Если он почувствует, что мы пытаемся его унизить или читать ему лекции о правах человека, он просто хлопнет дверью и улетит обратно в Москву. И тогда моему президентству конец. Конец, Генри!

Киссинджер снисходительно улыбнулся. Он ценил интеллект Никсона, но его раздражала склонность президента впадать в панику под давлением обстоятельств.

— Дик, тебе не нужно так сильно переживать из-за Джексона, — мягко произнес советник. — Шум в Сенате — это даже хорошо. Это наш специальный рычаг. Завтра, когда ты сядешь за стол переговоров с Брежневым, ты сможешь честно посмотреть ему в глаза и сказать: «Леонид, я всем сердцем хочу дать СССР статус наибольшего благоприятствования в торговле, я хочу поставлять в вашу страну наше зерно и открыть вам доступ к технологиям. Но этот упрямый Конгресс… Помоги мне, Леонид. Сделай шаг навстречу, выпусти пару сотен человек, дай мне аргументы против Джексона».

— А он достанет ключ из кармана и отопрет ворота… В тот же самый день! — саркастично рассмеялся Никсон. — Как бы не так!

— Поверь, Брежнев поймет тебя правильно, — спокойно продолжал советник. — Он сам руководит огромным и неповоротливым аппаратом и прекрасно знает, что такое внутренняя оппозиция. Это заставит его быть сговорчивее в тех вопросах, которые для нас действительно важны, — например, в ограничении наступательных ядерных вооружений, где они уже начинают нас обгонять.

Никсон опустился в свое рабочее кресло, откинулся на спинку и устало закрыл глаза. Его пальцы продолжали нервно барабанить по подлокотникам.

— Торговля… Нет, Генри, Брежневым движет другое. Я изучал расшифровки его бесед с Брандтом. Просто торговать — это не его уровень. Он хочет, чтобы мы признали их равными. Чтобы мир перестал видеть в них варваров с водородной бомбой.

— И мы дадим ему это признание, — Киссинджер закрыл папку и многозначительно постучал по ней пальцем. — Мы устроим для него шоу, которое он никогда не забудет. Будет все, что так тешит самолюбие: почетный караул, морская пехота в парадной форме, пушечный салют, роскошный обед в Белом доме и уединенные переговоры в Кэмп-Дэвиде. Мы подарим ему новый роскошный Lincoln Continental, ЦРУ докладывает, что он без ума от дорогих машин и быстрой езды. Мы окутаем его такой атмосферой уважения, что он подпишет договор о предотвращении ядерной войны без лишних условий. Взамен мы получим главное.

— Что именно? — Никсон открыл глаза и пристально посмотрел на советника.