Страница 13 из 110
Глава 2.1
— Не-а, — я покачал головой. — У нас Империя рухнула в тысяча девятьсот семнадцатом.
— О как. Что произошло? — в голосе кота прозвучал неподдельный интерес.
— Сначала Февральская революция, потом Октябрьская, потом Гражданская война между красными и белыми..
— Февральская и у нас была. А что за красные с белыми?
— Долгая история, — я махнул рукой. Кто хочет рассказывать про свой мир, когда вокруг чужой и непонятный, а в нем еще жить?
— И что, даже магия не помогла? Или у этих ваших революционеров маготех был пожирнее?
— Так у нас магии нет, — ответил я. — И маготеха, следовательно, тоже.
Баюн на несколько секунд замер. Он смотрел на меня с выражением такого искреннего, глубочайшего сочувствия, на какое только способна кошачья морда.
— Батюшки, — наконец выдохнул он. — Ну и убогий же у тебя мирок. Как ты там жил, бедолага, даже не представляю.
И снова волна чужих знаний, на этот раз из истории.
Воспоминания Волконского на эту тему были скудными. Он никогда не интересовался политикой или прошлым, живя по принципу «до меня ничего не было, а после меня хоть потоп». Но какие-то базовые вещи в его голове все же отложились.
Семнадцатый год. Местная версия Февральской революции, отречение императора в пользу своего брата, поддерживаемого революционерами. Именно тогда состоялась и другая революция, маго-технологическая. Магия перешла из привилегии дворянских родов и немногочисленных самоучек в массовое явление. На ее основе разрабатывались новые технологии, включая военные, с использованием специальных кристаллов, из простолюдинов воспитывались маги.. Этот технологический скачок дал людям работу, крестьянам — невиданные урожаи. Причины для бунта попросту иссякли, когда жизнь начала налаживаться.
В итоге Империя устояла, трансформировавшись. Но, как это часто бывает с монополистами, быстро почила на лаврах. Зачем изобретать что-то новое, если старая схема — добыча первичных магических кристаллов — и так приносила огромные деньги?
Эта система «работает — не трогай» и стала приговором для таких городов, как Каменоград.
Когда-то это была жемчужина Урала, построенная вокруг богатейших месторождений. Четверть миллиона жителей, процветающие заводы, кипящая жизнь. А потом, за полвека хищнической добычи, шахты истощились.
Обычная история.
Предприятия, работавшие на местном сырье, закрывались одно за другим. Люди теряли работу и уезжали. От былого величия осталась лишь тень: сто с небольшим тысяч населения, полупустые улицы и ощущение всеобщего упадка.
А столица? А столице стало плевать. Как только денежный поток иссяк, Каменоград превратился в убыточный, проблемный актив, от которого отмахивались стандартными бюрократическими отписками. Ни помощи, ни инвестиций. Просто медленное, мучительное угасание.
Запущенный, умирающий проект. И никто не знал, что с ним делать, а скорее всего просто не хотел ничего придумывать.
Я потер виски. Голова гудела от информации.
Но хотелось мне знать еще одну вещь. Было ли практическое применение у этой информации? Скорее всего нет. По крайней мере, не сейчас. Но мне хотелось знать.
— И про отца припоминаю, — сказал я тихо. — Сергей Григорьевич Волконский, так ведь? До меня ты служил ему.
Кот, до этого сидевший расслабленно, подобрался. Его взгляд приобрел серьезность, в какой-то степени граничившую с мрачностью.
— Он самый. Хороший был человек. С ним работать было легко и приятно.
От этих слов, признаюсь, стало как-то тоскливо. Пусть я его и не знал, но смерть хорошего человека всегда была печальным явлением.
— А со мной.. то есть с Димой Волконским — нет? — спросил я, хоть вопрос был еще более очевидным, чем «говорит ли Баюн?»
Кот посмотрел мне прямо в глаза.
— А ты как думаешь?
— Справедливо, — я кивнул.
И снова воспоминание, но на этот раз с эмоциональным оттенком.
Отец. Сергей Григорьевич Волконский. Сильный, прямой человек, которого уважали даже враги. Его сын, хоть и считал его излишне принципиальным, все равно тянулся к нему, пусть и не имел ни воли, ни усердия, чтобы показывать значительные результаты.
А потом звонок. Сухие слова: «несчастный случай на производстве». Закрытый гроб. И тихий шепот за спиной на поминках: «Допрыгался.. Говорили же ему — не лезь куда не просят..».
Этот шепот только укрепил в пятнадцатилетнем Диме Волконском его уже тогда формировавшееся нынешнее мировоззрение. Так он и жил. Не лез на рожон, не шел против системы. Плыл по течению, брал что дают и старался быть незаметным. Он предал память отца, выбрав безопасность вместо чести.
Может, это и порождало пустоту у него в душе, которую он заливал алкоголем, заполнял бессмысленными кутежами, оправдывал цинизмом. А может, он просто был знатный мудак, кто его знает?
Что я знал точно — так это то что он все-таки тосковал. Даже в этом опустившемся человеке, в теле которого я застрял, нашлось место положительным качествам.
Ну что ж. Пусть Дима Волконский и предал память отца, пусть это гнилое яблоко упало от яблони аж на другом конце сада, я эту память уважу. Человек и правда был хороший.
Мысли о нем, как ни странно, вернули меня в прагматичное русло.
— Сергея Григорьевича убили, так ведь? — спросил я, глядя на Баюна. Вопрос, не нуждавшийся в ответе, больше рассуждение вслух.
— Уверен, что да, — серьезно ответил кот. — Но доказательств нет. Виновных не нашли, как водится в таких ситуациях.
Официальная версия — несчастный случай. Неофициальная — убрали, потому что мешал. Классика. В моем мире такое тоже случалось, только методы чаще были другими.
— Очень похоже на вчерашний случай, не находишь? — я произнес это вслух скорее для себя, чем для кота. Слишком много совпадений. Ревизия. Взрыв. Только второй Волконский это пережил.
Вернее он как раз нет, а вот его тело вполне.
— Конечно нахожу, — отозвался Баюн. Видимо, тоже думал об этом, и, скорее всего, думал уже давно.
Цепочка выстраивалась сама собой. Два инцидента, похожие как две капли воды, с разницей в пятнадцать лет. В обоих случаях фигурирует высокопоставленный чиновник Министерства. Оба раза происшествие на стратегически важном объекте. Случайность? Не верю.
— А могло ли быть такое, что меня тоже пытались убить?
Я задал этот вопрос, чтобы проверить самую очевидную, эгоцентричную версию.
Баюн издал странный, дребезжащий звук. Кошачий смех звучал так, будто он пытается прочихаться, но у него не выходит.