Фумана

Когда эти двое возвращались в Вольташирокко, время от времени какая-нибудь женщина приходила постучаться в дверь лачуги и спросить, не нужно ли постирать тряпки, принести малышке еды. Потому, разумеется, что Бог велел поить жаждущих и кормить голодных; но еще и потому, что любопытство – могучий зверь, который никогда не спит, а этот чокнутый старик, таскающий ребенка на баррикады, представлял собой слишком лакомый кусочек для любителей совать нос в чужие дела.

Петролио неопределенно хмыкал в ответ и качал головой: не надо. После таких отказов женщины возвращались к колодцу излить душу перед товарками: старик – просто самонадеянный хвастун, и если девчонка откинется, как ее мать, ему не на что будет жаловаться, чтоб он пропал, одичалый козел.

Лючия из Боскетти и Дезолина из Мальконтенти, известные в деревне тем, что глазищи у них остры, а язык еще острее того, однажды исхитрились проникнуть в дом Петролио – так потом неделями судачили на все лады, рассказывая, что они там видели и чего не видели.

Малютка даже спит не в колыбели (уверяли сплетницы, тараща глаза), а в медном котле, подвешенном к балкам под потолком. Когда она хнычет, старик толкает котел, тот начинает качаться, и дикарка опять замолкает. И еще кругом хлам, грязь, а уж вонь какая! Потому что старик там же солит и коптит рыбу, которую ловит в сезон, а потом продает в голодные времена.

Короче говоря, заключали они, не по-людски это – оставлять бедное дитя расти в подобном месте. Впрочем, на том разговор и заканчивался, потому что никому в деревне не хотелось брать в дом лишний рот, да еще девчонку. Кроме того, наступили дни, когда беднякам казалось, что все может измениться с минуты на минуту и что наконец-то даже крестьяне начнут жить не хуже господ.

Да только ничего не изменилось. Весной тысяча восемьсот восемьдесят пятого года хозяева решили, что с мятежниками пора кончать: явилась армия, открыла огонь. Кого ранили, кого посадили в кутузку.

Не важно, что через год двадцать два бунтовщика были полностью оправданы – мораль истории ясна: нищему надеяться не на что, кроме как на райскую долю за гробом.

Многим эта история осточертела. Они не стали ждать – собрали вещички и укатили за океан, в Америку. У тех, кто остался, работы прибавилось, плата стала чуть выше, и жизнь пошла-поехала вновь по наезженной колее.

Петролио был слишком стар, а внучка слишком мала, чтобы пускаться в дальнее плавание; так они и застряли в Вольташирокко. И каждый раз, когда по весне иней покидал дамбы Канальбьянко и люди высовывали носы со своих подворий, находились желающие поспорить, что один или же одна из этих двоих, а то и оба вместе скопытились от холода, или голода, или от какой-нибудь хвори при их-то несуразном образе жизни.

Ан нет – год за годом они были вновь тут как тут: старик ходил и выспрашивал керосин, а девчонка сначала ездила на спине деда, а потом все время цеплялась за его черную мозолистую руку, как будто боялась, что ее у него украдут.