Сожженная рубашка

– Разумеется, ma petite[34]. Пойдемте ко мне в комнату. День выдался тяжелый, да и у вас жар.

И правда, лоб у невесты горит, завтра эту новость будут передавать из уст в уста. Обнявшись, две Орлеанские принцессы входят в герцогские покои. Горничные, пришедшие подготовить их ко сну, отпущены. Дверь затворяется.

Укрытое от посторонних глаз, лицо Анны Луизы каменеет; высвободившись из объятий, она молча сидит перед зеркалом, пока Маргарита изливает душу, бессвязно бормоча и всхлипывая. Чувство довольства собой, оттого что она столь благородно защитила сестру, не смягчает досады от необходимости готовиться ко сну в ее присутствии. Медленно она разбирает сложную конструкцию своих седых локонов, украдкой натирает лицо бальзамами и лосьонами. Наконец, встав, расстегивает жесткий корсет, стаскивает его через голову, нетерпеливо возится с нижними юбками, которые падают одна за другой к ее ногам. Затем, укрывшись за ширмой, надевает длинную монашескую сорочку и спешит спрятать ее под роскошным пеньюаром, то и дело поглядывая, не следит ли за ней Маргарита, которая наконец угомонилась. Эти юные создания безжалостны к увядающим старым девам.

– Ну, ma migno

В ответ Маргарита лишь сморкается и вдруг, будто ловким движением фокусницы, освобождается от тяжелого свадебного наряда. Слетают подъюбники, туфельки, оборки, кружево с волос. Теперь на ней лишь тонкая сорочка с глубоким вырезом, без рукавов, доходящая до колен. В неразберихе движений ее светлые волосы рассыпались по лбу и плечам, придав заплаканному личику детское очарование. В таком полуобнаженном виде она прыгает в постель Великой Мадемуазель – в громадную кровать с балдахином, увенчанным герцогской короной, – и сворачивается калачиком, столь крохотная, что почти не занимает в ней места. Весеннее тепло еще не проникло сквозь стены замка, но она отбрасывает одеяло, которым сестра пытается ее укрыть.

– Мне жарко, m'amie[36], – говорит она, кокетливо морщась, и закрывает глаза.

Так начинается, по мнению Монпансье, худшая ночь в ее жизни – в сравнении с ней даже военные тяготы времен фронды кажутся пустяком. Позже, вспоминая, она запишет: «Мне всегда нравилось спать одной и с удобством». Сейчас она полулежит под стеганым одеялом, в застегнутом до подбородка пеньюаре из парчи, ее голова и плечи покоятся на двух пуховых подушках. Ночную лампу она не погасила, колеблющееся пламя отбрасывает на стены и шторы причудливые тени; в этом полумраке тело на другой стороне кровати теряется среди складок простыней, словно оно чудом исчезло, улетело куда-то далеко. Анна Луиза устала, но понимает: в эту ночь ей не уснуть, чужое присутствие, ощутимое лишь по едва уловимому дыханию и кислому запаху вспотевшей кожи, ее тяготит, тревожит. Но есть и другая ничтожная, но все же унизительная причина, которая мешает ей уступить дремоте (подбородок уже клонится к груди): с детства она знает, что во сне храпит, и всякий раз, когда речь заходила о замужестве, страх, что этот нелепый изъян отвратит от нее супруга, не давал покоя. Но куда хуже, если Маргарита проснется и услышит ее постыдный храп. Что тут начнется! Насмешки, колкости, смех.

Фитиль вспыхивает ярче, и Анна Луиза рассеянно разглядывает спящую. Да, изящна, конечно, но не такая уж красавица, как о ней говорят. Плечо, выглянувшее из-под ночной рубашки, чересчур костлявое, предплечье худое, локоть острый, но шея – длинная, гибкая – тонка, словно стебель. Маленькая грудь вызывает в памяти статуи, которыми восхищаются знатоки. И нельзя не признать, что ноги у нее хороши. Все дело в цветущей юности? Ни в шестнадцать, ни позже Анна Луиза не смотрела на себя обнаженную в зеркало: ей казалось, будто этим она осквернит будущую первую брачную ночь. Надменная принцесса в придворном наряде, усыпанном драгоценностями – вот образ, которым она любовалась, в такой влюбился Стюарт, такой она позировала для портретов, представленных вниманию могущественных монархов. А эта маленькая бесстыдница не стесняется своей наготы и не думает приберечь ее для супруга, который ждет. В полудреме воображение Анны Луизы становится смелее: ей видятся объятия Маргариты и Козимо, их брачное ложе, и вдруг жена – она сама, Великая Мадемуазель, а принц кричит, что его обманули, подсунули старуху, которая храпит! Усталость породила кошмар, сердце бешено колотится.

Под закрытыми веками Маргариты проносятся совсем иные мысли. Притворяясь спящей, она прокручивает в голове свое поражение и, чтобы смягчить горечь, пытается оправдать кузена. Карл не побоялся гнева короля и прискакал увидеться с ней, но в последний момент боль от утраты возлюбленной пересилила, а усталость от дороги – предлог, чтобы скрыть слезы. Значит, все кончено, королю никто не смеет перечить, задумка с мнимой смертью бессмысленна, Анна Луиза – лицемерка, она и мизинцем не пошевелит, чтобы ей помочь. И все же только Великая Мадемуазель, если бы захотела, могла спасти ее от ссылки: она безмерно богата, отец всегда это повторял, для нее ничего не стоит поступиться частью своего состояния, чтобы устранить главное препятствие к лотарингскому браку. Все равно рано или поздно она умрет, и ее наследниками станем мы с сестрами. Маргарита уже спит и во сне находит выход: он рядом, прямо под рукой – ускорить желанную смерть. Фантазия, не знающая удержу, с такой готовностью дорисовывает все до конца, что преступление совершено и раскрыто. И что теперь? «Нельзя же казнить Дочь Франции!» – в отчаянии умоляет герцогиня-мать, крепко сжимая руку сестроубийцы, и король дарует помилование. Года-двух в Бастилии достаточно, чтобы искупить безумства любви. А Карл остается ей верен.

Вдруг – крик. Чьи-то нервные руки сжимают горло Анны Луизы. Она рывком высвобождается, вскакивает в своем длинном пеньюаре и наотмашь бьет сестру по щеке.

– Et voilà, ma petite! Вот, моя девочка, к чему приводят ваши причуды: припадки, судороги! Я никому не скажу, что с вами происходит, но ступайте к себе, мое терпение на исходе.

Великая Мадемуазель проспала до полудня. Она спала прекрасно, и, когда горничная, как обычно, поднесла ей ослиное молоко, заботливым голосом поинтересовалась, прошел ли у невесты жар: бедняжка вся горела, когда ночью, чтобы не беспокоить Мадемуазель, она вернулась в свои покои. Образ добродетельной сестры сохранен.

– Ее светлейшее высочество только что уехала на охоту, – отвечает девушка, подбирая разбросанную по комнате одежду, среди которой и серебристое платье, надетое невестой накануне.