Страница 10 из 18
Актриса ликует: сцена, где Козимо исповедуется, считая себя при смерти из-за сущей ерунды, вызывает у нее истерический смех. Конечно, так оно и было: из каждого угла палаццо Питти выныривала черная, серая, коричневая или белая сутана священника или монаха с одинаково слащавыми, назидательными улыбочками, словно у них на руках уже имелись верительные грамоты в Царство Небесное. Но довольно, теперь сцена принадлежит ей: она въезжает в парк Монтаржи, в одно из многочисленных поместий Великой Мадемуазель, которая выехала ей навстречу и усадила в свою карету. Несмотря на уговоры мадам д'Ангулем, Маргарите все же удалось пересесть из паланкина в седло и проехать верхом добрых двадцать миль. Алые бархатные подушки кареты – благословение для ее измученных костей, но разум не знает покоя. Монпансье, благосклонная хозяйка, окружает ее сестринской заботой, и Маргарита задается вопросом, почему не подумала обратиться к ней, когда еще было время, чтобы расстроить тосканский брак. Кто знает, вдруг еще не все потеряно: сначала следует как можно дольше задержаться в Монтаржи, потом с помощью сестры и сговорчивых врачей притвориться тяжелой больной, не способной продолжать путь. И почему бы не зайти еще дальше и не разыграть внезапную смерть? Гонцы в Париж, гонцы в Марсель: принцесса, цвет юности и красоты (она почти готова расплакаться), вознеслась на небеса. Тайком в Монтаржи готовят гроб, набитый камнями и тряпьем, и опускают его в усыпальницу часовни. Двор облачается в траур, рыдает герцогиня-мать, плачет Карл… но вскоре его утешает тайное послание. Она, Маргарита, больше не принцесса Тосканская, а вновь мадемуазель Орлеанская, живет, переодетая пастушкой, в хижине в самой густой чаще, и ждет, когда Козимо женится во второй раз. Безупречный сюжет любовного романа. Проходят месяцы, правда раскрывается, король Людовик прощает, Карл торжествует, и празднуется новая свадьба. Вот оно, счастье – награда за верную любовь.
Воображаемая сцена столь красочна, что сама действительность вписывается в нее, и вассалы, толпящиеся по обе стороны кортежа, кажется, одобряют эту выдумку. Преисполненные торжественности мелкие феодалы на богато украшенных конях, зажиточные крестьяне-арендаторы в пестрых нарядах, приходские священники со своими прихожанами и знаменами – все хлопают, машут платками, бросают цветы. Монпансье выглядывает из кареты, отвечает на приветствия горделивой улыбкой владычицы, привыкшей к почестям. Именно она возвращает происходящее в пределы неумолимой реальности. Рядом с этой сумрачной, подавляющей фигурой тосканская невеста – теперь уже чужестранка – выглядит ничтожно: ее воспринимают лишь как подопечную великой сестры, которая не замечает ее напряженного, умоляющего взгляда. Поздно, слишком поздно искать убежища в мире сказок. Решимость Анны Луизы Монпансье тверже, чем хватка самого Людовика.
Они прибывают, и суета кортежа, давка, напор шумной толпы, наполняющей дворы и залы, развеивают розовую дымку мечты. Единственная добродетель Маргариты – ее хрупкость ребенка, не успевшего стать взрослым; эти сельские дворяне, дамы в нарядах моды полувековой давности обхаживают ее несколько минут и спешат исполнять свои вассальные обязанности перед госпожой. Оглушенная, подавленная, Маргарита просит уединенной комнаты, постели, усталость служит ей оправданием и на миг приносит слабое утешение: наконец-то ее жалеют. Ее заботливо провожают по лестницам и коридорам с тяжелыми каменными стенами, приглушающими гул из залов внизу, где готовится пир. Две деревенские девушки, наспех назначенные камеристками, начинают ее раздевать, как вдруг врывается третья – не постучавшись, от волнения и спешки позабыв про реверанс.
– Прибыл его высочество принц Лотарингский, – лепечет она и больше ничего не может сказать, забыла остальное из послания Великой Мадемуазель: принцессе не следует покидать комнату – позже ma сама поднимется к ней поговорить.
До этого момента актриса послушно следовала сценарию спектакля: сняла корсет с китовыми косточками, распустила волосы, зевнула. Но теперь она бунтует, фыркает, требует правды. Какой? Она не знает. Мыслями уносится назад, к Фонтенбло, к свету того утра, чтобы отыскать следы шагов, утраченные воспоминания. Но вдруг осознает: она в ловушке, заключена в персонаже, которого сама же и сотворила из собственной жизни. Почти смирившись, бормочет, что ни за что бы не поддалась малодушию – лечь в постель в разгар праздника. Неподвижная, с обнаженными, хрупкими плечами, она ищет выход, компромисс между тем, что произошло на самом деле, и тем, чего требует ее гордость примадонны. Девушки стоят с одеждой в руках, словно соляные столпы, готовые вот-вот рассыпаться.
Несколько секунд – и Маргарита отталкивает их руки: усталость и сонливость сменяются приливом сил и возбуждения. Чудо случилось, Карл здесь, сказка может начаться заново, с того самого места, где была прервана. Действие продолжается, роман спасен. Камеристки мечутся с кувшинами, тазами, полотенцами, разворачивают парчу, открывают шкатулки и ларцы. Принцесса, сидя перед зеркалом, собирает тонкие волосы, хватается за гребень и нетерпеливо, лихорадочно, сама делает прическу. Щеки порозовели, в светлых глазах искрится нежная лукавинка, кожа цвета слоновой кости – чудо счастья. В одно мгновение она готова, и неуклюжие служанки едва не хлопают в ладоши от восторга, когда она, в шелесте платья, почти танцуя, выходит.