Когда упало небо

— Снег… — говорил один из мужчин, срывая с себя заиндевевшую куртку. — Везде снег. И не белый, а… серый. Свинцовый. Небо такого же цвета. Солнца не видно, только сплошная пелена.

— Город… — вступила женщина, и её голос дрогнул. — Его нет. Одни руины. Как зубья, торчат остовы домов. Всё черное, обгорелое.

— И тишина… — прошептал второй мужчина, смотря в одну точку. — Ни птиц, ни ветра. Абсолютная тишина. Как в могиле.

Матвей, затаив дыхание, слушал и представлял. Серое небо. Серый снег. Руины. Но самое жуткое, что он запомнил из их рассказа, было другое.

— У входа… — помолчал с секунду мужчина, собираясь с силами. — У входа в бункер… они лежат. Те, кто не успел. Торчат из-под снега… руки, ноги… Целая толпа застыла. Стремились сюда, к спасению… и не успели.

Вокруг на секунду воцарилась мертвая тишина. Картина, которую нарисовали разведчики, была страшнее любого кошмара. Это был не просто мертвый мир. Это было кладбище надежды.

Вначале на добровольцев смотрели как на героев. Но вскоре всё изменилось. Сначала у одного, потом у другого началась странная слабость, тошнота. Появились язвы на коже. Женщина, которая была самой решительной, стала терять волосы клочьями.

— Лучевая болезнь, — услышал Матвей приглушенный голос доктора, когда тот проходил мимо. — Острая форма. Ничем не могу помочь.

Их перенесли в отдельную комнату. Однажды, пробегая мимо, Матвей заглянул в приоткрытую дверь и на мгновение застыл в ужасе. Они лежали на матрасах, эти некогда крепкие люди, и были почти не узнаваемы. Кожа покрыта багровыми пятнами и язвами, глаза впалые, лихорадочные. От них исходил сладковато-гнилостный запах, который Матвей запомнил навсегда. Один из мужчин тихо стонал, глядя в потолок пустым взглядом.

А потом их не стало. Так же тихо и необратимо, как не стало мамы. Как не стало десятков других обитателей бункера. Их вынесли, а комната снова опустела, наполняясь лишь памятью о мучительной агонии.

Надежда, что мир наверху стал безопасным, умерла вместе с ними. И стены бункера, которые уже казались тесными, внезапно сомкнулись вокруг оставшихся с новой, окончательной силой. Выхода не было.

***

Он понял, куда деваются мертвые, случайно. Старик на соседней койке просто перестал дышать. Его убрали быстро, почти сразу. Несколько мужчин молча подхватили высохшее тело и понесли в дальний, неосвещенный коридор.

Матвей, движимый детским любопытством, прокрался вслед. Они шли не к выходу, а вглубь, к технической шахты. Мужики откинули тяжелую крышку, и на секунду мальчик увидел черную, зияющую пасть. Тело старика бесшумно скрылось в ней. Крышка с глухим лязгом захлопнулась. Парнишка замер, представляя себе ту темноту внизу. И гору тел, которые лежали там, в сыром холоде. Скорее всего, среди них была и его мама. Эта мысль оказалась такой чудовищной, что он попытался выкинуть ее из головы, но образ преследовал его даже во сне.

А ещё голод делал людей зверями.

— Опять без добавки! — возмущался кто-то у стола.

— Тебе всё мало, Пашка? — отозвался другой голос. — Всем не хватает!

— Да я за ребёнка стою! —

— За себя ты стоишь, не ври!

Сначала это были скандалы у раздачи. Крики, толкотня. Потом тумаки. А однажды вечером, когда свет уже погас, раздался душераздирающий вопль, а потом, звук удара и металлический лязг. Кто-то сумел достать нож. Утром Матвей увидел на сером бетоне темное, липкое пятно. А через несколько дней один из участников той драки, тот, что был ранен в бок, тоже умер. Его унесли той же дорогой, к шахте.

Свет теперь включали всего на пару часов в сутки. Иначе нельзя. Отец, разговаривая с кем-то из бывших инженеров, обронил при Матвее странное слово: «литиевый аккумулятор». Генератор давно заглох, и они жили на запасе этой огромной батареи. Она сажалась, и обратной зарядки не имелось. Что это значило, Матвей толком не понимал и не хотел вникать. Это была проблема взрослых, а взрослые явно не могли ее решить.

Но жизнь в темноте совсем не замирала. Напротив, в густом мраке, где каждый становился невидимкой, просыпались другие, тёмные инстинкты. Из разных углов доносилось сдержанное сопение, скрип коек, приглушенные стоны.

Когда свет внезапно вспыхнул на несколько минут раньше графика, Матвей увидел тётю Свету из соседнего отсека. Она стояла на четвереньках на своей койке, а позади нее, откинув голову, замер дядя Ваня. Оба были голые. Мальчик не сразу сообразил, что происходит, но какая-то глубокая, животная часть его подсказывала, что это что-то постыдное, запретное.

— Отвернись! — резко прошипел рядом отец и грубо развернул его лицом к стене.

— Пап, а что они…

— Не смотри туда, понял?

— Но почему?

— Потому что люди с ума сходят, вот почему.

— А мы не сойдём, да? — тихо спросил мальчик.

Отец долго молчал.

— Пока я рядом — нет, — наконец сказал он.

С каждым днем становилось всё хуже. Последние крохи еды вызвали отчаянную сходку. Шепотом, чтобы не сеять панику, несколько мужчин и женщин объединились в группу. Решено было уходить. С последней вылазки прошло месяца полтора, никак не меньше. Риск был чудовищным, но оставаться означало медленную смерть. В этот раз уходили семьями. В группу вошли и Матвей с отцом.

Сборы оказались недолгими. Надели всё теплое, что осталось, закрыли все участки кожи. На лица, респираторы и самодельные повязки. Группа из десяти человек покинула бункер, который был их домом, тюрьмой и саркофагом на протяжении четырех бесконечных месяцев.

Поверхность встретила их ледяным ветром, давящей серостью неба и оглушающей пустотой. Матвей прекрасно понимал, почему они пошли на это. Внизу, под землей, пахло скорой смертью. Уже шептались о самом страшном, о том, до чего еще не дошли, но до чего неминуемо подойдут, останься они. Здесь, наверху, был хоть призрачный шанс.

Они сразу же двинулись прочь от города, от эпицентра, держа путь на юг. Шли по заснеженным дорогам, обходя черные остовы машин. Иногда из-под снега торчала кость, или ботинок, или кусок одежды, под которой угадывалось нечто, когда-то бывшее человеком. Шли медленно, ослабленные месяцами подземной жизни.

Люди начали умирать почти сразу. Сначала от истощения, потом от болезней. Отец Матвея несколько дней назад оцарапал руку о ржавый металл. Ранка, казалось бы, пустяковая, но воспалилась. Рука распухла, пошла багровыми пятнами. Он слабел на глазах, дышал тяжело и хрипло. А одним утром он не смог подняться.

— Иди, сынок, — прошептал он, глядя на Матвея мутными глазами. — Иди… не останавливайся.