Страница 8 из 9
Волны, покрытые пленкой мазута, омывали гнилые сваи пристани. Аукались паромы. Полосатый кот обнюхивал подношение — мятную кучку. Давно стемнело. Город запустил электричество. Здесь — («Кстати, где мы?» — завертелась Шэнь) — фонари были еще колониальными, оловянными, с коническими верхушками. Под одним из таких старожилов Писатель вынул блокнот, сделал пометку карандашом. Это тоже было волшебством: превращение фантазий в строки. Возможно, у ветхих складов, выгребных ям и начиненных отходами сточных канав рождался шедевр! Шэнь хотелось заглянуть Писателю через плечо, но она выждала за кустами и продолжила удивительную прогулку.
Писатель углублялся в лабиринты трущоб. Шэнь подумала, что последний прохожий попадался ей на пути полчаса назад. Туман клубился над кладбищем. Надпись на воротах извещала, что в земле закопан прах голландских переселенцев. Полуразрушенный католический храм взметал к небу неоготические контрфорсы. У могил, у покривившихся склепов рыскали громоздкие существа, напомнившие Шэнь, что в Нью-Йоркский зоопарк весной завезли комодских варанов. Она ускорила шаг.
Из тумана доносилось цоканье трости. На этой улице было газовое освещение, булыжник меньше и площе того, к которому привыкла Шэнь. Вековые краснокирпичные здания как нельзя лучше подходили персонажам Диккенса. Но их черные окна занавесил плющ. Пороги просели. Тропинки к подъездам заросли сорной травой. Из кратера на заднем дворе заброшенного дома валил густой лиловый пар.
Подмывало окликнуть Писателя, предупредить об опасности. Но Шэнь вспомнила: единственное, что угрожает ему, — она сама. У страха глаза велики. Это обычные трущобы, вон же горит свет, в окне силуэт музыканта, водящего по инструменту смычком. Шэнь засмотрелась на скрипача и едва не споткнулась об упавшую изгородь. Справа на пустыре расположилась ярмарка. Шатры и балаганы погрузились во мрак, но ветерок донес до Шэнь пронзительное сопение каллиопы. Раздался угрюмый вой — Шэнь ковырнула пальцем в ухе, причудливая фраза пришла в голову: «Монотонное завывание кощунственных флейт». Вспыхнули огоньки, выдернули из тьмы карусель. Резные лошадки ходили по кругу: на пустыре, в грязи, черт-те где, презрев всадников. Или требовали, чтобы она, Шэнь, оседлала скакунов.
Рядом с каруселью припарковался грузовичок «форд». На кузове желтели толстенькие буковки: «Мороженое от Мормо». Но, вчитавшись, Шэнь обнаружила ошибку. Вместо слова «Ice cream» неграмотный художник вывел «I scream»: «Я кричу». Кричу от Мормо. Из Мормо. Шэнь не желала знать, кто такой или что такое это Мормо, и мороженщика не желала лицезреть. Она кинулась на стук трости.
Булыжную мостовую сменил гравий, затем — доски, под которыми чавкала жижа. Шэнь пришлось подобрать подол юбки-амазонки. Особняки выглядели еще архаичнее, с декоративными веерообразными оконцами над дверями, с вдовьими площадками, с позеленевшими дверными молоточками. Кривые проулки упирались в запертые калитки и тупики. Фонари были масляными, ромбовидными и будто бы имели единственное предназначение: пугать. В их обманчивом свете пятна мха прикидывались щупальцами, лезущими из канализационной решетки. Крыса, пирующая у мусорных баков, обретала человеческое лицо.
Шэнь бежала сквозь анфиладу арок. Свечи озаряли путь: восковые пальцы в жестяных колпаках. Улица изогнулась. Дорогу Шэнь преградил Писатель. Он замахнулся тростью:
— Что тебе надо?
Электрические фонари освещали широкий проспект. У клуба смеялась молодежь. Непостижимым образом Шэнь выскочила из дьявольской подворотни прямо на Атлантик-авеню.
— Зачем ты следишь за мной? — спросил Писатель.
Шэнь сдула со щеки прилипшую прядь. Сжала в кулачке кольцо и ляпнула первое, что пришло на ум:
— Меня послал Фу Манчу.
Она шагнула вперед. Каблук попятившегося Писателя угодил в объедки. Писатель плюхнулся на задницу и заслонился от наступающей Шэнь руками. Она прочла страх в его серых глазах. Она подняла взор — по лучу, пробивающемуся из прилизанной макушки Писателя, ввысь. Луч, как пуповина, соединял Писателя и нечто огромное, висящее в небе над Бруклином.
Нечто неописуемое.
— Вы хороший писатель, — сказала Шэнь, смаргивая слезы. — Простите. — И, спрятав кольцо в карман, она побежала прочь.
В Чайна-таун Шэнь добралась к полуночи, но Гао и Това не спали: сидели на крыльце, смотрели с надеждой. Шэнь молча покачала головой и вошла в дом.
* * *
Она проснулась в девять. Безмятежный сон человека, который побывал в кошмаре наяву, которого выслеживал Дракон, которого от перехода в иную реальность отделяло тринадцать часов. На душе царило парадоксальное спокойствие. И утро было солнечным, восхитительным. Шэнь потянулась.
Близких она застала в неработающем ресторане. Папа с Товой, взвинченные, развели бурную деятельность, обложились бумажками. На карте города стояла тарелка, полная ютяо. Шэнь плеснула себе молока и с аппетитом принялась за завтрак. Изображая интерес, слушала отца.
— Время есть, — утешал себя Гао. — Библиотекарь помог найти адреса. Дороти Паркер, журналистка и поэтесса. Композитор Джордж Гершвин. Архитектор Гилберт Кэсс. Он спроектировал Вулворт-билдинг, полагаю, он заставит кольцо сиять. Писатели: Ринг Ларднер, Теодор Дризир.
— Драйзер, пап.
— Не важно. Фрэнсис Фицджеральд… нет, вычеркни, он уехал в Европу. Художник Чарльз Демут. Мы сможем попасть на его выставку. Художник Норман Роквелл! У меня тут полсотни имен.
«Полсотни!» — восхитилась Шэнь. А Това внезапно переменилась в лице. Глаза ее сузились. Она подошла к витрине. Возле «Тьянлю» резвились детишки.
— Мои пальцы — левольвел! — кричал мальчик, паля вслепую. Его товарищ, раненный вымышленной пулей, самозабвенно катался по мостовой. Но храбрая подружка подоспела с сухариком, поясняя:
— Это лекарство.
— У меня возникла идея, — сказала Това, наблюдая за детьми, как волк наблюдает за ягнятами из укрытия. Ее ногти царапнули по стеклу, очерчивая силуэт юного стрелка.
— Я сейчас вернусь, — сказала Шэнь.
Она вышла через заднюю дверь и пошла куда глаза глядят. Лишь бы подальше от истеричных папиных жестикуляций, от хищного блеска в глазах Товы. Она усвоила за два дня: лучше стать пищей дракона, чем драконом.