Страница 6 из 9
— Нет! — воспротивился Гао. Но Шэнь уже потянулась к Дракону. Она желала, чтобы кошмар поскорее закончился. Если не повиноваться дьявольскому Гудини, то все умрут. И потом, у Дракона были причины прийти именно в их дом. Наемные убийцы требую плату, а папа нанял Дракона, чтобы избавиться от дяди Тана.
Дракон аккуратно вложил кольцо в руку Шэнь.
— Это мой глаз, — пояснил он. — Глаз подскажет, адекватна ли замена. Найдите человека с фантазией, не уступающей вашей, и дайте ему кольцо. Вручить кольцо должны лично вы, дочь мастера. Человек станет драконьим поваром, а вы продолжите готовить ваши великолепные шарики. Но помните, — он нацелил на Шэнь палец, — я даю вам семьдесят два часа. Не отыщете повара — заберу вас силой, а из вашего отца сделаю кости для маджонга. Сыграем в моих покоях в перерыве между приемом пищи.
Голодная ухмылка — ухмылка Фу Манчу — отпечаталась на сетчатке Шэнь. Лампа погасла, комната погрузилась во мрак, взвизгнула Това, но Шэнь продолжала видеть улыбающееся чудовище, его сияющие зубы. Спустя пять секунд свет зажегся. Това металась по гостиной с ножом.
Дракон пропал, но Шэнь чувствовала, что он поблизости. В ее кулачке был зажат Драконий Глаз. Асимметричный камень вонзался в линию жизни.
* * *
Четырнадцатого августа Чайна-таун остался без кантонского риса. «Тьянлю» не отворил двери посетителям.
В квартире над рестораном Гао Синьган рвет на себе волосы и всматривается в каракули семнадцатилетней давности. Они бесполезны, зато теперь Гао видит, что напутал с заклинанием. Бабушка Фан ни при чем. Во всем виноват он сам.
Гао взывает к духам, к американскому Господу, к покойной супруге. Он корит себя еще и за то, как грубо обошелся вчера с Товой. Заорал, заявив, что она чужачка, что лезет не в свои дела, что он разберется без еврейской великанши, и вытолкал за дверь. Все, к чему он прикасается, гибнет. Он не желает, чтобы Тову постигла участь Тьянлю и Шэнь.
Когда дочери не станет, он повесится. Или утопится в Ист-Ривер. Или забаррикадируется на кухне и подожжет ресторан. Он обязан был пресмыкаться перед кузеном, платить, сколько тот скажет, или бежать, забрав из Нью-Йорка дочь. А он согрешил, призвав Дракона, измарал себя в крови Тана Ялиня. Нет ему пощады, но при чем тут Шэнь?
«Вздернусь, — твердо решает Гао. — Или кинусь под поезд. Или нападу на полицейского, чтобы избил меня до смерти».
В шесть вечера в спальню, держась за руки, входят Шэнь и Това.
«Что я творю! — ужасается Гао. — Бичую себя вместо того, чтобы быть с семьей!»
— Вы здесь… — Он всхлипывает. — Простите, родные…
— Так уж и быть, — говорит Това, разворачивая свежий номер «Джуиш дейли форвард».
— Прощаем, — говорит Шэнь. Хрупкий сосуд с волшебством, на которое позарился дракон из сказки! — Това кое-что придумала.
— Итак. Йа охель батахат — не повторяй эти слова, детка, они некультурные — обратился ко мне на идише. Он сказал, мой народ вкусный, потому что склонен к творчеству. Нам нужен производитель фантазий, но мы должны быть уверены в их качестве.
— Не понимаю, к чему ты клонишь…
— Творческие люди, — говорит Това. — И не корчь такую мину, Шэнь. Речь идет о твоей жизни. Поваром дракона может стать известный писатель, композитор или художник. В Нью-Йорке их как тараканов.
— Но писатели, композиторы, художники живут в небоскребах.
— Как бы не так, Гао. Сема с Мотт-стрит кропает стишки и мнит себя гением, а питается сухим пайком за никель. Но Сема не подойдет. Надо наверняка. Знаменитость.
— И ты нашла такую? — с надеждой вопрошает Гао.
— Нашла, — не без гордости говорит Това. — Поэт из Советской России. Очень известный на просторах моей бывшей родины, о нем даже «Нью-Йорк Таймс» написал.
— Мы поедем в Россию? — моргает Гао.
— В Бронкс. «Новый мир» устроил поэту гастроли. Он выступает в капиталистическом Вавилоне, который клеймит. Сегодня в восемь тридцать.
* * *
Они не успели к началу. На станции Фултон-стрит полицейские паковали мигрантов, им пришлось мариноваться в участке. Шэнь думала, не Бог ли пытается остановить их руками копов? Не дать совершить непоправимое. Разве это правильно: губить невинную жизнь, чтобы выкрутиться самому?
Но спустя мгновение иррациональный страх захлестывал мысли о справедливости. Мерещилось, что из-за прутьев обезьянника ухмыляется Дракон. Наблюдает, стоя в полумраке под эстакадой. На каждом перроне мелькала шляпа с золотой тесьмой, и кто-то шел за поездом по туннелю…
Район Моррисания в Западном Бронксе состоял из обшарпанных многоквартирных домов. Сухой закон тут будто бы отменили. У кабаков псы ели блевотину пьяниц. Адепты морфия слонялись по проезжей части. Ровесница Шэнь приставала к мужчинам побогаче с недвусмысленными предложениями.
Гао, Това и Шэнь, обнявшись, шарахаясь от прохожих, домчали до пересечения Шестьдесят седьмой стрит и Третьей авеню и юркнули в ярко освещенное фойе «Централ Опера Хаус». Билетер указал на дверь, из которой грохотал зычный голос.
Зал был забит битком: тысяча, две тысячи человек? Шэнь ужасно смутилась. Самозванка в мраморном дворце с лепниной. Но Това поволокла ее к свободным креслам. Шэнь заметила, что и ценители поэзии в большинстве — не буржуа. Дешевые сорочки, брюки из бумажной ткани. Чужаки, бежавшие за лучшей долей, не пожалевшие полдоллара, чтобы послушать знаменитого земляка. Шэнь уселась между Гао и Товой и забыла про зрителей. Даже про Дракона забыла. Ее внимание поглотил выступающий.
Поэт не походил на стихотворцев, какими их представляла себе Шэнь. Ростом с Тову, коротко стриженный, атлетически сложенный. Крупные черты выразительного лица. И стихи его не имели ничего общего с мелодичными стихами обожаемого Шэнь Лонгфелло. Они звучали, как бой дикарских барабанов. Сам язык — естественно, девушка не понимала ни слова — рычащий, наждачный, состоящий из набора непроизносимых звуков, был как индустриальная симфония Манхэттенского терминала.
По дороге в Моррисанию Шэнь переспросила трижды, но мозг отказывался заучивать имя Поэта. Во-Ло-До… Тарабарщина! Как они это запоминают? Как по-русски можно признаваться в любви или сочинять лирику?