Страница 223 из 351
То, что день не задастся, Рени Литами понял, когда под утро ему приснилась музицирующая на арфе свинья. Деловито похрюкивая, повизгивая на высоких нотах, хавронья сидела на любимом матушкином табурете и, щипая струны раздвоенным копытцем, исполняла похабную матросскую песню. Пятачок свиньи глядел в небеса (хотя Рени точно знал, что представление происходит на первом этаже его особняка), из прикрытого глаза катилась слеза, уши вдохновенно трепетали и просвечивали на свету… И музыка, музыка!.. Она звенела, набирала силу, в ее переливах угадывалась вся тоска матроса, попавшего к грудастым сиренам и выяснившего, что хвост у них не отстегивается и не раздваивается… И вот уже хлопают ставни, двери, на улице толпятся соседи:
— Мастер Литами, прекратите концерт!
— О боги, какой пассаж!
— Жужа, ты это слышала?![41]
— А с виду такой приличный человек…
А он вдруг оказался снаружи, под прицелом сотен осуждающих глаз, а свинья все играла и розовела, а матрос внезапно нашел выход, о котором Рени, к стыду своему, знал, но при этом совершенно не хотел, чтобы об этом пропели из гостиной его дома…
Проснувшись, Рени долго лежал, уставившись в балдахин. Под пуховым одеялом было жарко, без него холодно. Под ночным колпаком, любовно сшитым матушкой, макушка Рени взопрела, но снимать его в выстуженной спальне было чистым самоубийством с помощью такого экзотического способа, как мозговая горячка, — кому, как не целителю, об этом знать.
Помахивая одеялом, Рени остыл, спрыгнул с постели — три перины гагачьего пуха! — и, конечно, промахнулся мимо обуви. Ледяной каменный пол моментально проморозил его до самых печенок. Взвизгнув не хуже приснопамятной свиньи, поминая матросов, арфисток и ехидных парнокопытных, Рени обул мягкие остроносые туфли (фарлесская традиция, он носил их в школе Мастера Джэхэра) и торопливо пошлепал в ванную.
Умываясь, облился. Переодеваясь, зажал мизинец дверцей шкафа, и палец моментально распух. От полезной овсянки началась изжога, любимый рубиновый накопитель треснул, и заключенная в нем сила растворилась в потоках, мясник заломил столь безбожную цену за мякоть, как будто забыл, кто ему вылечил паховую грыжу, у любимой канарейки вздулся животик, матушка в своем письме прислала извещение, что собирается приехать, как минимум, на три месяца, соседский пес вырыл яму на грядках с пустырником, и, в довершение неприятностей, остров окружили райанские корабли. Слуги попрятались, кухарки перешептывались о грядущей войне, в которой все умрут, и никто не удивился, когда входная дверь вдруг затряслась от ударов пудового кулака.
— Чем могу…
— Целитель? — рявкнул огромный мужчина в доспехе.
— А что, собственно…
— Пять минут на сборы. — Райан вошел в гостиную, не дожидаясь приглашения, уселся на любимую матушкину табуретку, покосился на арфу в чехле. Тоже матушкину.
— А куда мы…
— Четыре минуты.
Спустя три шестидесятки — Рени едва успел переобуться и схватить целительский сундучок — его посадили на зубастого коня, наверняка питающегося такими вот карликами, как господин Литами, и со скоростью, от которой захватывало дух (в прямом смысле: ветер кошмарный, а Рени забыл шейный платок), повезли к порту.
Когда его под мышки несли по сходням, он закрыл глаза, чтобы не смотреть на колючие льдинки и близкую воду, а встретив в каюте Райанского Волка, тоскливо подумал о завещании.
А потом он услышал сухой надсадный кашель, разрывающий легкие, увидел сгорающую от лихорадки девушку. Ее губы обметало, волосы слиплись, на покрасневших щеках — не то слезы, не то капли пота. Несмотря на ворох шкур, одеял и плащей, девушка дрожала и, кажется, бредила:
— Меня подобрали римела… Я клянусь! Господин коадъютор…
И как всегда бывало при виде тех, кто нуждается в помощи, таких больших, но таких слабых, Малыш Рени Литами исчез. На его место пришел другой Рени, один из лучших учеников Мастера Джэхэра. Серьезный, собранный, знающий цену себе и своему дару.
— Отойдите, — резко приказал он Советнику, и тот, уже скривившийся — что это вы мне притащили? — послушно сделал шаг в сторону.
Рени разогрел руки, приложил ладони к груди девушки, собираясь унять кашель и хоть немного сбить жар, и отступил.
— Госпожу недавно лечили вливанием силы?
— Нет. Не знаю, — заиграли желваки на скулах графа Йарры. Гнев, впрочем, был направлен не на Рени. — Вы можете помочь?
— Постараюсь.
— Постарайтесь. — В голосе Йарры прорезался рык.
— Не нужно мне угрожать, Ваше Сиятельство, — поморщился Рени. — Я давал клятву лекарей. Воды, будьте добры. Два стакана.
Руки Рени порхали над открытым лекарским сундучком с десятками выдвижных отделений. Литами смешивал, взбалтывал, процеживал, поглядывая на больную и бледного, несмотря на смуглую кожу, графа, не спускавшего с нее глаз. Девушка застонала, зашептала что-то на непонятном языке, и лицо Йарры исказилось.
— Сделайте что-нибудь! Вы же целитель, к чему эти лярвины порошки?! Почему вы просто не вылечите ее?!
Граф тяжело опирался о столешницу, и Рени, не тот умный и знающий все о тысяче болезней Рени, смешивающий лекарство от лихорадки, а другой, промахнувшийся утром мимо туфель, удивленно заметил, что пальцы Йарры подрагивают.
Нет, лучше на это не смотреть.
— Выпейте, — протянул Рени небольшой флакон Его Сиятельству.
Сам подвинул стул к постели больной, взобравшись на него, протолкнул между женских губ металлический клюв, по капле вливая в рот лекарство.
— Что вы ей даете?
— Травы. Вряд ли их названия вам что-то скажут… Пейте, — напомнил Рени, кивнув графу на флакон.
Тот залпом осушил его, скривился.
— Что за дрянь?
— Успокоительное. Корень валерианы на спирту.
— Эти травы… Они помогут Лире? — помедлив, спросил Йарра.
— Должны. Оставим магию как последнее средство. — Рени поправил одеяло и сел у постели девушки. — Вам не обязательно здесь быть, Ваше Сиятельство. Я позову вас, когда госпоже станет лучше.
Йарра мотнул головой, присел на край койки. Его рука накрыла узкую ладошку, осторожно сжала тонкие пальчики.