Страница 13 из 112
3. Недоброе
В самой дьявольски порочной учебной среде опыт закрепляет лишь ошибочные представления.
Дэвид Эпштейн
К тому времени, как Маркус собрал мозги в кучу, все дедлайны для подачи заявлений в колледж уже истекли. Его мама нашла летнюю программу в Беркли, служившую стартовой ступенькой для поступления в Университет Калифорнии в Санта-Барбаре, причем всего в нескольких часах езды от дома, да еще и в окружении обширных заповедных территорий размером примерно со штат Массачусетс.
Родители Маркуса передали ему сумму, которую успели отложить на его колледж. Триста долларов легко поместились в карман джинсов Маркуса.
Добравшись до Санта-Барбары, Маркус откликнулся на дюжину предложений о работе, получил пять приглашений и согласился на три из них. «Я работал в алкогольном магазине, – говорит Маркус. – А еще в Straw Hat Pizza и в New York Bagel Factory, где пек бублики в пять утра». Немного освоившись, он ушел из пиццерии и остался с двумя работами, наполнявшими его день: за $3,35 в час он делал бублики, а за $3,65 продавал спиртное.
С деньгами и свободным временем у него было туго. Маркус ведь выступал за три спортивные команды. Посещал лекции. А кроме того, ему нужно было найти возможность разрешить научные загадки спортивных травм.
«Не существует легкого способа превратить это в работу всей своей жизни», – говорит Маркус. Когда он покинул родительский дом летом 1984 года, профильной дисциплины, посвященной предотвращению травм, попросту не существовало. Маркус вознамерился поймать рыбу, которую никогда не ловили, и понятия не имел, куда забрасывать удочку.
Примерно в это же время исследователь из Университета Чикаго по имени Робин Хогарт изучал, как люди учатся. Эту теорию популяризировал еще Дэвид Эпштейн в книге
Range
(«Диапазон»): Хогарт предполагал, что игры с четкими правилами и резко очерченными границами, вроде шахмат или дартс, формируют «добрую» обучающую среду. Динамика этих игр становится тем яснее, чем больше ты играешь. Однако другие проблемы являются «недобрыми» и пестрят ложными указаниями. Некоторые проблемы, говорит Хогарт, сложны как «марсианский теннис» – все люди вокруг тебя во что-то играют, но правила непостижимо сложны и постоянно меняются. Хогарт и его соавторы начали свою статью 2015 года с байки от одного доктора из Нью-Йорка, жившего столетием ранее. У него было отличное чутье на пациентов с тифом: «Его клиническая методика включала в себя пальпацию языков пациентов, после которой он обычно и делал свои пессимистичные прогнозы. К сожалению, они всегда были безошибочны». Позже мы узнаем, что у самого доктора был тиф, и, трогая языки пациентов, он их тем самым заражал.
Спортивные травмы длительное время лечились как простые проблемы: например, когда что-нибудь ломалось, вы приступали к поискам перелома на снимках, а затем начинали с ним работать. Маркус же хотел добиться чего-то куда более сложного: увидеть травму ДО того, как она случится. Не существовало даже конкретной академической дисциплины, которая могла бы уловить травму заблаговременно. Как может скрытая проблема проявить себя? В результатах анализа крови? В диете? В особенностях сна? А может, нужно обратиться к неврологии? Физиотерапии? Спортивным тренировкам? Ошибиться легко, и
Маркус мог спустить десять лет в кроличью нору одной области знаний лишь для того, чтобы понять: искать нужно в другом месте.
Где Маркусу искать себе наставника в кампусе? Оказалось, что ответ нашелся в мужском туалете. Перед тем как отправиться на свою первую лекцию в качестве студента, Маркус зашел в туалет Университета Калифорнии в Санта-Барбаре и встал у писсуара. Он вспоминает, что по соседству с ним оказался человек, отличавшийся удивительно маленьким ростом. «Клянусь, у меня нет привычки разговаривать с незнакомцами, стоя у писсуара», – говорит Маркус. Но в этом парне было что-то особенное; и Маркус завязал с ним беседу. «И когда он спросил у меня, что мне интересно, я ответил. И он сказал: „Ну, я как раз этим и занимаюсь“».
Вот так Маркус познакомился с легендарным спортивным физиологом Стивеном Хорватом. Маркусу нравилось слушать Хорвата, который частенько подвозил его на своем Cadillac с откидной крышей. Он то и дело курил сигары и сыпал мудростями на любые темы: от межрасовых отношений (Хорват состоял в таковых) до выживания в экстремальном холоде (Хорват был экспертом с мировым именем в этой области). Что-то такое было в подходе Хорвата, что до сих пор подпитывает Маркуса энергией. «Хочу сказать, что он был любопытным донельзя, – говорит Маркус, – и это в каком-то смысле дало мне зеленый свет оставаться таким же любопытным, каким я уже был».
Хорват начинал свою карьеру, исследуя пределы возможного в скандально известной гарвардской Лаборатории утомления, где физиологи, биохимики, психологи, биологи, врачи, социологи и антропологи подвергали спортсменов разнообразным испытаниям: на беговой дорожке, в «климатической комнате», в помещении, симулирующем нахождение на экстремальной высоте, а также в зале для экспериментов с животными.
Во время Второй мировой войны армия поручила Лаборатории в числе прочего изучить такой вопрос, как адаптация солдат к жаркому климату. Тогда-то Хорват, студент гарвардской медицинской школы и действующий научный сотрудник на тот момент, и проявил себя. Как показали эксперименты, жаркая погода провоцирует перемены в работе организма, которые могут ощущаться обременительными: повышенный объем крови, усиленное потоотделение и сниженное мочеиспускание. Но команда исследователей сделала крупное открытие: что мозг учится и адаптируется. В процессе акклиматизации к жаре способность тела регулировать уровень соли может сбоить – в этой фазе повышенное потоотделение может выводить из организма минералы. Но также распространенной реакцией тела было сокращение выработки, чтобы пот содержал куда меньше соли, чем в обычном состоянии, что тоже может вызывать осложнения, но другого рода. Команда Хорвата обнаружила, что решением здесь будет позволить невероятно адаптивной нервной системе человека самостоятельно разобраться в процессах в течение некоторого времени. «Способность человека продолжительное время выполнять физическую работу на жаре, – заключили они, – улучшается кардинально».