Песнь Холмов

Глава 28

Среди народов, что веками обитали в Холмах, особенно выделялись многоликие — древняя, почти забытая раса метаморфов. О них шептали предания, складывались саги и песни, в которых человеческая память запечатлела их как героев, полубогов и жрецов. Одни нарекали их слугами Дану, другие — избранниками Морриган. Но истина была глубже: многоликие были одновременно и жрецами, и воинами, и медиумами — теми, кто стоял на границе миров и удерживал равновесие.

К этому народу принадлежали и предки Мэгвин.

Её кровь хранила древнюю память, а тело — силу, позволявшую сменить семь истинных обликов, каждый из которых отражал грань её сути. Эта магия не имела ничего общего с ограниченной аниформой британских волшебников. Анимагия была всего лишь блеклым отголоском утраченного шаманского искусства, практиковавшегося у пиктов и родов северной Шотландии. Многоликие же владели истинным перевоплощением, в котором плоть и дух становились едины, меняя не только форму, но и сущность.

Мэгвин — наследница Холмов — знала, на что идёт, когда пересекала порог Лабиринта. По всем древним преданиям, тени её рода ждали в Хранилище — месте, где сплетались потоки времени и пространства. Но, несмотря на подготовленность и силу, внутри неё присутствовала неуверенность. Вещи, связанные с наследием Старших, никогда не были до конца предсказуемы. Их воля была, как и они сами, чуждой, древней, непреклонной. И потому опасной.

Они с Северусом стояли в просторном каменном зале, где соединялись два прохода, словно дороги, ведущие из прошлого в неизбежное. Стены были отполированы временем и магией, от них исходила странная тишина, глухая и плотная, как под водой.

С противоположной стороны располагалась арка, грубо вырубленная в скальной породе, без украшений и знаков, но сама по себе излучавшая тяжёлую силу. Её затягивала колеблющаяся магическая пелена — туманная, почти живая. То был вход в Хранилище — цель их пути, где магия хранила не только знания, но и нечто большее.

Маги не торопились входить. Ткань пространства здесь колыхалась, будто сама магия затаила дыхание. В воздухе ощущалось странное давление, как перед грозой, — будто небо опустилось ниже, под самый свод зала.

Наконец, переглянувшись, они одновременно шагнули вперёд.

Пелена дрогнула, затрепетала, словно признавая их волю.

И маги исчезли в дымке — в самой сути неизвестности.

Мэгвин сперва ощутила лёгкое сопротивление — как при входе в воду, когда плотность среды меняется, обволакивая и проникая сквозь кожу. Пелена дрогнула, но пропустила их без борьбы, приняв, как принимают своих.

Но, сделав шаг вперёд, женщина внезапно оказалась одна.

Тишина окутала её, а пространство изменилось — неуловимо, но ощутимо. Казалось, сама ткань реальности сдвинулась, и привычные законы больше не действовали. Она стояла в незнакомом зале, где воздух был неподвижен, словно ждал. На противоположной стене, точно впаянное в камень, располагалось нечто, отдалённо напоминающее зеркало. Но его поверхность не отражала — в ней не было света, только глубина.

Приблизившись, Мэгвин прищурилась. Серебристая гладь пульсировала, как гладь озера под луной, живая, зыбкая. Это было не зеркало, нет. Это был Портал. Не просто артефакт, а окно в иное измерение, где время и смысл текли иначе. Его нельзя было «увидеть» — только почувствовать.

И внутри неё что-то дрогнуло — отголосок памяти рода, шёпот крови, взывающий к древнему знанию: перед ней была одна из Дверей Старших.

Но уходить из своего мира Мэгвин не собиралась. Её желания были куда прозаичнее — увидеть, как растут внуки, а если звёзды будут милостивы, дождаться и правнучек. Ей были нужны ответы, а не новые странствия. Она искала встречу, не побег.

Однако время в комнате тянулось вязко, как густой мёд. Ничто не менялось — ни свет, ни воздух, ни зеркальная поверхность перед ней. Вздохнув, ведьма решилась. Подошла к Двери и коснулась её пальцем. Гладь серебристого портала вздрогнула и разошлась кругами, как вода на поверхности озера. Всё было похоже на вход в Хранилище, только глубже… тише… личнее.

Мэгвин сделала глубокий вдох — как перед прыжком в ледяную воду. Она уже подняла ногу, собираясь шагнуть в портал, когда внезапно ощутила на себе чей-то взгляд. Замерев, она медленно подняла глаза. За пеленой, по ту сторону завесы, кто-то стоял и внимательно наблюдал за ней.

Фигура приблизилась, очертания стали чётче, но лицо оставалось неясным, словно всё время ускользало из поля зрения, изменяясь с каждым мгновением. То был не просто человек — между ними лежала тонкая грань, отделявшая один мир от другого.

Голос прозвучал низко и вкрадчиво, словно издалека, будто прорастал сквозь толщу времени:

— Здравствуй, плоть от плоти моей, потомок моих детей. Что привело тебя сюда?

Мэгвин напряглась. Она не опустила палочку, стиснув её крепче. Завеса между ними едва заметно колебалась, но искажения не позволяли разглядеть говорящего.

— Откуда мне знать, что ты — тот, за кого себя выдаёшь? — холодно отозвалась она. — Тени тоже умеют притворяться.

В ответ незнакомец без слов провёл по своей руке остриём какого-то предмета — и тёмная кровь закапала, сбежала к завесе. Он коснулся ею ткани мира, и завеса пошла кругами, как от брошенного в воду камня.

На короткое, почти болезненное мгновение Мэгвин увидела: перед ней стояла женщина. Женщина, пугающе похожая на её мать. Те же скулы, тот же изгиб бровей. Только глаза — глубже, старше, мудрее… и полны памяти, чья глубина превосходила человеческую.

Мэгвин опустила взгляд, едва дыша. Затем медленно подняла палочку и начала плести древнее заклинание распознавания родства — аккуратно, ритуально, словно касаясь самой сути мира.

Когда контур магического узора замкнулся, она уколола себе палец и капнула три капли крови в центр светящегося круга. В тот же миг кровь на завесе отозвалась — засветилась ровным голубым светом, сливаясь с её собственной в единое сияние.

Мэгвин замерла. Заклинание подтвердило: родство бесспорно. Не дух, не обман. Это была одна из её прародительниц.

— Убедилась? — прозвучал тот же голос теперь спокойнее и мягче.

Мэгвин кивнула, позволив себе опустить палочку. Пелена между мирами по-прежнему пульсировала, но теперь уже не отторжением, а приглашением.