Страница 49 из 155
Прибор у него оказался посерьёзнее дедовского: короб размером с обувную коробку, две шкалы и цифровое окошко на торце. Он поставил его на плиты, присел рядом и уставился в окошко.
Я стоял в трёх шагах и смотрел мимо, на кладку северной стены. Свою цифру Система уже развернула передо мной.
Замер магического фона: 25 единиц.
— Двадцать пять, — сказал Карпов и вбил показание в планшет.
Дрозд нахмурился.
— Пойдём в главный зал, — сказал он.
Первое, что они увидели в зале, были мои стойки.
Три опоры стояли под центральной балкой веером, с общим прогоном сверху и раскосами по диагонали, а под ними лежали широкие подкладки на каменных гнёздах.
Карпов поднял глаза от планшета впервые за всё утро.
— Это противоаварийное усиление, — сказал он.
— Оно самое.
— Кто выполнял?
— Я.
— Когда?
— Вчера самолично ставил.
Он подошёл к средней стойке, обошёл её кругом и присел на корточки у подкладки. Потрогал клин, посмотрел вверх на прогон, потом снова в планшет.
Дрозд тоже обошёл конструкцию по кругу. Остановился, посмотрел на клинья, вернулся хмурый и ничего не сказал.
Я знал, что происходит у него в голове, потому что то же самое происходит в голове у заказчика, который приехал закрывать объект и увидел на объекте работу. Восемьдесят процентов наследников сдают такие замки в первый месяц, и в его картине мира я входил в это число ровно до сегодняшнего утра.
А следом прибор встал на плиты в двух шагах от круга, который я вчера отмывал щёткой.
Замер магического фона: 27 единиц.
— Двадцать семь, — сказал Карпов.
Из стены за моей спиной раздался шёпот, ровный и казённый.
— Одиннадцать двенадцать. Замер в главном зале произведён. Личный состав в стенах, нарушений не зафиксировано.
Я кашлянул.
— Простыли? — спросил Карпов, не отрываясь от экрана.
— Да, здесь сквозняки.
Карпов возил датчиком вдоль стены, и из этой самой стены, в полуметре от датчика, доносилось недовольное гуденье:
— Молодой человек держит прибор под углом. Поверка средств измерения предполагает вертикаль. В моё время за такую небрежность…
Фона Генрих из кладки не давал ни единицы, толстая стена глушила его лучше любого контура, зато слышимость для меня оставалась превосходной. Замерщики отошли к окну, и я произнёс одними губами, в сторону кладки:
— Помолчите.
— Я лишь фиксирую, — оскорблённо прогудела стена и затихла.
Дрозд тем временем стоял с открытой папкой.
— По прошлому протоколу здесь было тридцать, — сказал он. — Во дворе двадцать восемь. Сегодня у вас двадцать пять и двадцать семь.
— Значит, стало лучше.
— Значит, стало иначе. — Он перелистнул страницу.
— Замок магический, объект высшей категории. Он имеет право быть непредсказуемым даже для самых опытных прогнозистов.
— Иметь-то имеет, — Дрозд закрыл папку и посмотрел на меня. — Только если фон сильно скачет, значит, объект может представлять опасность. Вы же не думаете, что мы тут проверки из вредности устраиваем.
— Я думаю, что у вас регламент на любой случай.
Он прошёл вдоль стены к окну и заговорил совершенно спокойно:
— Ровный фон означает спящий объект. Он может стоять с высокими цифрами сто лет, и его никто не тронет, потому что ему нечем питаться и незачем меняться. Скачки означают обмен. Где-то что-то берёт, где-то что-то отдаёт. Самые опасные сущности из нашего классификатора живут именно в перепаде: перепад для них корм. Стабильный высокий фон — это болото, а скачущий — это река, и в реке водится рыба.
— И как вы отличаете одно от другого?
— Приборами и временем. Мы ставим объект на наблюдение, приезжаем по графику, смотрим динамику. — Он повернулся от окна. — Ваш замок последние сорок лет стоял в графе «стабильно высокий». Сегодня утром он из этой графы вышел.
Альбина за моей спиной перестала писать.
— А что делают с такими объектами? — спросила она.
Дрозд посмотрел на неё так, как смотрят на помощниц, которые задают вопросы не по своей части.
— Уничтожают, — сказал он.
И вернулся к папке.
Альбина сглотнула. Ручка её остановилась на середине слова, взгляд ушёл в окно, в сторону двора, к чёрной двери приземистой башни, и вернулся обратно в блокнот.
Я в этот момент переписал себе задачу на весь оставшийся год.
До этой минуты я решал вопрос на триста тридцать тысяч и десять дней. Теперь выяснилось, что честные цифры по этому замку нельзя отдавать государству: ни сегодня, ни через год, ни через десять лет.
В западной башне сидело существо с фоном семьдесят восемь единиц, в южной жил воскрешённый боевой фамильяр, а в графе классификатора для таких жильцов стояло одно слово, и я его только что услышал.
— Следующая точка, — сказал Карпов. — Второй этаж, коридор.
Дальше пошла работа.
Второй этаж дал двадцать шесть, коридор у библиотеки двадцать семь, лестничная площадка третьего снова двадцать пять. Фон гулял на две единицы в обе стороны и держался в допуске.
Наверху щёлкнуло.
Я узнал этот щелчок с первой десятой доли секунды: так у Конрада встаёт мембрана на пластинку, и следом всегда идёт первый рифф. Я успел прикинуть, чем именно буду объяснять немецкий индастриал в аварийном корпусе, и не успел придумать ничего.
Щелчок повторился, и наверху стало тихо.
— Электрика? — спросил Карпов.
— Проводка тридцатых годов. Буду менять в первую очередь, там половина изоляции в труху.
— Запишу как отягчающий фактор по пожарной части.
— Записывайте. Смету на замену я вам покажу, она в папке.
Дверь библиотеки на третьем этаже открылась перед нами сама, на полшага, и остановилась.
Генрих Карлович соблюдал правило о входе даже перед комиссией. Правило в его исполнении гласило, что в библиотеку входят по разрешению хранителя и под роспись, и разрешение он мне сейчас выдал единственным доступным способом.
— Петли, — сказал я и толкнул створку до конца.
Книг Карпов не заметил вовсе. Он поставил прибор на пол, снял показание, вбил в планшет и пошёл дальше.
Дрозд посмотрел на часы.
— Последняя точка? — спросил он.
— Четвёртый этаж главного корпуса, — прочитал Карпов. — Коридор, у трещины в стене.
Наверх мы поднялись по лестнице. Альбина шла последней и держалась за перила обеими руками.
Прибор запел на середине марша.