Страница 139 из 155
— Видишь? Это олово. Какой-то криворукий мастер веков триста назад припаял отломанную ножку оловом.
— А что, нельзя было? — захлопала она глазами.
— Можно. Если ты не думаешь о том, кто будет чинить после тебя.
— Его звали Ганс, — сообщила Эльза, не отходя от стола. — Я говорила, что олово не годится. Он ответил, что госпоже графине не следует разбираться в припоях.
— И что с ним стало?
— Ничего. Умер в свой срок, в своей постели. А ножка отвалилась через сорок лет, ровно как я обещала.
Каспар стоял в дверях мастерской и смотрел на стол. Внутрь не входил: после нашего разговора он, похоже, решил хотя бы здесь держать себя в руках.
Я объяснил. Олово для серебра — смерть. Оно въедается в металл, и если начать паять твёрдым серебряным припоем, под горелкой, олово расплавится первым. При своих двухстах с небольшим градусах оно сработает как флюс и проест в серебре сквозную дыру.
— А магией? — спросила Альбина.
— Магией тоже нет. Сплав уже изменён. Что въелось, то въелось.
— Тогда как?
— Только руками очищать.
Я взял шабер, трёхгранный скребок, и начал снимать олово. С противным сухим скрипом, миллиметр за миллиметром, пока под чёрным не показалось светлое.
Альбина морщилась от звука, но смотрела завороженно.
— А почему не напильником? Быстрее же.
— Напильник снимет и олово, и родное серебро. Шабер снимает только то, что просишь. Реставрация вообще про это: снять чужое, не тронув своего.
Скрипели мы так до самого вечера. Когда олово переставало поддаваться, кубок снова уходил в кастрюлю, потом опять под шабер.
— Одиннадцать единиц очищено, — подвёл Генрих Карлович под конец. — Восемь серебряных, две золочёные, одна под вопросом.
— Под вопросом какая? — уточнил я.
— Та, что Альбина считает золотой. Я предпочитаю дождаться экспертизы.
К концу перед нами лежал чистый металл. Где ножка отдельно от чаши, где помятый венчик, где утраченная накладка, но всё честное, готовое к работе.
— А вмятины как исправить? — Альбина покрутила кубок с завалом.
— Серебро вязкое. Стальным молотком бить нельзя: потянется и истончится. Нужны шпераки — фигурные наковаленки: их заводят внутрь сосуда. И киянки из дерева или сыромятной кожи. Инструмент заказан, приедет на днях.
— То есть пока не чиним? — она даже расстроилась.
— Пока займёмся кое-чем другим.
Я достал с края стола пузатый сосуд с носиком. Серебро потемнело до свинцового, крышки не было, и на боку зияли два пустых гнезда.
— Ой, какой старинный чайник! — обрадовалась Альбина. — Только ручка отвалилась.
Я усмехнулся.
— Садись. Двойка по истории.
— За что⁈
— Этому «чайнику» лет пятьсот. А чай в Европу завезли на век позже. Так что это винный кувшин. Или рукомой: руки мыть на пирах, перед едой.
Альбина посмотрела на кувшин с уважением, потом на меня с ещё большим.
— А ручка где?
— Она сгнила. — Я показал на пустые гнёзда. — Ручки делали из морёного дуба или фруктового дерева. Теплоизолятор, чтобы не обжигать руки о металл. В сыром подвале дерево истлело, а гнёзда остались.
— Рукомой, — подтвердила Эльза, взглянув на сосуд. — Из такого мне подавали воду для рук. Только серебро было чищено до зеркала, а слуга держал его двумя руками и не дышал.
— И как менять? — интересовалась Альбина.
— Сделаем новую.
— А вы меня научите? — тут же спросила она.
— Конечно.
Заготовку я достал из ящика. Морёный дуб, чёрный и твёрдый.
Работали резаками. Первую стружку я снял сам, показывая хват: резак от себя, большой палец на упоре, никогда навстречу ладони. Вторую сняла Альбина, криво и с восторгом.
— Криво, — сказал я.
— Зато сама!
— Это да, — согласился я и отдал ей черновую сторону. Чистовую оставил себе.
Она снимала стружку и слушала, потому что за работой я всегда говорю, а слушать ей было интересно.
— На этой земле жили немцы, — рассказывал я, вытачивая изгиб. — И у них была своя застольная культура. Вилькомы, например.
— Кто?
— Огромные приветственные кубки. «Вилькомм» — «добро пожаловать». Цеховая вещь: высокий сосуд на подставке, вокруг кружки поменьше. Пили из них при вступлении нового мастера в цех. Делали с шестнадцатого века, чаще из олова, а дорогие — из серебра.
— А монеты? — Альбина кивнула на тарелку у края стола, в дно которой были впаяны кружки металла.
— Мюнцбехеры. Кубки и тарелки с монетами. Иногда среди монет попадались редкие, дороже самой посуды. И были двойные кубки: два одинаковых, складываются в один.
— А зачем два?
— Чтобы никто за столом не оказался выше. Ставили гостям, которых принимали как равных. Хозяин пил из одной половины, гость из другой, и обе половины были неотличимы.
Эту часть истории я помнил ещё из прошлой жизни, и она не отличалась. Так было со многим, что обошла магия. Вот к ней я сам до сих пор не привык.
— Красиво, — Альбина замолчала на секунду. — Это надо записать! — Альбина уже открыла блокнот с котиками, тот самый из найденных. — Для экскурсии. К нам же будут ходить, а я расскажу про вилькомы!
— Записывай. Только не «огромные», а «большие заздравные». Точность в музее важнее восторга.
— Откуда вы всё это знаете?
Я помолчал, снимая стружку.
— Раскопки. В прошлой… пару лет назад работал на раскопках. Здесь, в этих краях, такого находили много.
Здесь — в тех краях. В том Калининграде, где орденские замки стояли кирпичной готикой на валунных фундаментах, а Тевтонский орден был просто орденом.
Тут всё иначе. Орден здесь магический. Древнейшее ядро замка с самого начала строилось как накопитель силы, и потому в несущих конструкциях здесь использовали огромный тёсаный камень там, где в моём мире шёл кирпич.
Ручка вышла к сумеркам. Я примерил её к гнёздам и, подогнав, вставил.
— Штифты? — Альбина уже держала коробочку.
— Серебряные.
— А почему не латунь? Она крепче.
— Латунь и железо нельзя. Разные металлы вместе, чуть влаги — и получается гальваническая пара. Серебро почернеет и разрушится по шву за пару лет. Своё к своему.
Я расклепал штифты, проверил ход. Ручка сидела.
— Теперь ты. Полируй. Мягко, по кругу, без нажима.
Альбина взяла сукно и полировала бережно, с оглядкой на каждое движение. Из-под серого проступало серебро, и с каждым кругом сосуд становился ближе к тому, каким его видела Эльза триста лет назад.