Хранитель Замка. Дилогия

— Северная стена это серьёзный объём. Двести метров погонных, высота местами за восемь. Одних лесов на неделю монтажа.

— Поэтому и опытных! — Альбина закивала. — Если договорюсь с теми, с кем хочу, её за месяц восстановят.

Я хмыкнул. Прикинул объёмы, сроки, пересчитал.

— Такими темпами весь замок к концу года восстановим. Что особенного в этой бригаде? Почему так быстро?

Пока я не верил, что такое в принципе возможно. Но, учитывая где я оказался после смерти, лучше уточнить.

— Сама пока не знаю, — честно призналась Альбина. — Но они строят императорские дворцы. И сейчас, судя по всему, свободны.

Дворцовая артель, внезапно свободная и доступная провинциальному замку. Вопрос «почему свободны» я записал в голове отдельной строкой и решил задать его лично, на собеседовании.

— Через двести метров поверните налево, — сообщила тётенька из навигатора.

— И последнее, чуть не забыла! — Альбина щёлкнула ручкой. — Выпускникам нужно жильё на время работ. Их восемь человек. Я подумала про восточное крыло, первый этаж, там после ремонта три комнаты пустуют.

— Согласовано. Только проведи инструктаж по зонам. Полный, под подпись.

— С формулировками как для той бригады? «Отдельные помещения на реставрации, вход опасен для жизни»?

— С ними. Формулировка рабочая, ни разу не подводила.

Разговор кончился сам, и Альбина переключилась на поиск стройматериалов в приложении магазина. Судя по тому, сколько она там тыкала, набрала она на целую фуру, не меньше.

Вскоре моя машина остановилась перед шлагбаумом дежурного поста.

Над постом висела вывеска. «Областная психиатрическая больница № 12», сообщала она казённым шрифтом, и ниже, мельче: «Посещение по установленным часам».

Вот сюда нотариус нас и отправил. Бывший смотритель замка Хорбрунг, Краев Семён Игнатьевич, четвёртый месяц числился здесь пациентом. Диагноз Вайс назвать не смог — сам не навещал его, и всю дорогу я гадал, что скрывается за этой тайной.

Охранник в будке отложил кроссворд, выслушал нас, записал номер и поднял стрелу.

— Родственники?

— Коллеги с прошлой работы.

— Надо же, — он записал номер машины в журнал. — К Игнатьичу коллеги. Проезжайте.

По тому, с каким удивлением это было сказано, я сделал первую пометку: посетителями старик избалован не был.

Парковка нашлась у главного корпуса. Мы вышли.

Больница была старая, в три этажа. Жёлтая штукатурка держалась из последних сил, по фасаду шла косая трещина от карниза до второго этажа, и водосток висел на одной скобе. Руки у меня зачесались привычно, по-рабочему, и я их одёрнул: не мой объект.

За корпусом тянулся прогулочный парк, огороженный сеткой. Старые липы, дорожки, лавочки.

— Мрачная тут атмосферка, — Альбина поёжилась и застегнула куртку до горла.

— Мрачнее, чем в замке с призраками?

— Ещё бы. Там все в своём уме. Хоть и после смерти.

Внутри пахло хлоркой и столовой. Стены выкрашены в два цвета, зелёный низ, белый верх, и краска эта не менялась, судя по слою, со времён Генриха Карловича.

В регистратуре перед нами стояла женщина с авоськой, полной яблок, и вполголоса выясняла, можно ли передать сыну домашнее. Альбина тем временем нашла на стенде расписание, изучила его и переписала в блокнот целиком, вместе с часами прогулок.

Нас выслушали и вызвали врача. Тот спустился через пять минут: немолодой, усталый, с папкой под мышкой.

— К Краеву? Семёну Игнатьевичу? — Он глянул в папку. — А вы ему кто?

— С его прошлой работы, — сказал я. — Хотели навестить. Узнали, что он здесь только на днях.

— С работы, значит. — Врач полистал карту. — Что ж, у него лёгкие галлюцинации, обострение шизофрении, но сейчас состояние стабильное. Навестить можно, только без волнующих тем. Идёмте.

Мы отправились за ним.

— И вот ещё что, — врач приостановился у лестницы. — Про замок при нём не упоминайте. При поступлении он только про замок и твердил, потом перестал. Вы же с той самой работы? Вот про неё аккуратнее. Общими словами.

— Учтём, — сказал я.

Коридор, лестница, ещё коридор.

Палата оказалась на двоих, вторая койка пустовала.

Краев сидел у окна. Окно выходило в парк, на липы и сетку, и стул был развёрнут к этому окну.

На тумбочке не лежало ничего. Ни книги, ни фотографии. За четыре месяца человек не обзавёлся здесь ни одним предметом, и это сказало мне о его планах больше, чем скажет любой диагноз: он тут не жил. Он тут пережидал.

Старик, лет за семьдесят, худой, седой до желтизны, в застиранном халате. Я первым делом отметил руки: крупные, в старых шрамах и несводимых мозолях, руки человека, который всю жизнь чинил, копал и таскал. Хозяйственные. По ним я поверил в смотрителя раньше, чем в диагноз.

— Семён Игнатьевич, к вам посетители, — сказал врач.

Старик обернулся.

Сначала он смотрел спокойно. Скользнул по врачу, по Альбине, даже привстал со стула, по стариковской привычке вставать при посторонних.

Потом он увидел меня, вышедшего из-за спины врача, и лицо его смялось.

— Нет… — Он вжался в спинку стула. — Нет! Они здесь! Они меня окружают!

— Семён Игнатьевич… — врач попытался его успокоить.

— Спасите! — Голос сорвался на фальцет. — Их много! Много!

Он рванулся с места. Стул опрокинулся, кружка слетела с тумбочки и покатилась по линолеуму, гремя дужкой на весь этаж. Старик перебрался на койку с прытью, которой я от его лет не ожидал, натянул одеяло на голову и затих.

Из-под одеяла доносилось сдавленное «много их, много». Одеяло мелко тряслось.

Альбина шагнула было к койке, подняв ладони, и врач остановил её движением руки.

Альбина отшатнулась к стене. В дверях уже стоял санитар.

— Так, — врач взял нас обоих за локти мягко и непреклонно. — Видимо, новый приступ. Не в этот раз, уважаемые. Выйдем.

Нас вывели в коридор. Врач развёл руками:

— Вы уж извините. К нему за четыре месяца никто не приходил, отвык человек от людей.

— Совсем никто? — переспросила Альбина.

— Совсем. Он и поступил к нам сам, по собственному заявлению. Пришёл в приёмный покой и попросился сам. Такое, чтобы вы понимали, случается нечасто.

Нас проводили до выхода. Извинения, часы посещений, звоните заранее, чтобы узнать состояние больного. Дверь корпуса закрылась.

До машины мы дошли молча. У дверцы Альбина остановилась и садиться не стала.

— Странно, — сказала она, глядя на окна корпуса. — Приступ начался, только когда мы вошли.