Дом ночи

Глава 7

— Так шериф тебе не поверил, даже когда ты показал ему телефонную книгу с именем Иму Йонассона? — спросила Карен. Шел обеденный перерыв, и мы вдвоем стояли на плоской крыше главного школьного здания, пока она взмахивала длинным гибким удилищем — вперед, назад, — заставляя искусственную мушку на конце лески плясать в воздухе. Карен упорно тренировалась, чтобы победить отца, четыре года подряд выигрывавшего местные соревнования по нахлысту.

— Он сомневается вовсе не в том, что мы звонили какому-то парню по имени Иму Йонассон, — сказал я, наблюдая за мушкой, которая теперь, казалось, зависла в воздухе прямо над отверстием печной трубы в десяти метрах от нас. — Он не верит, что телефонная трубка съела Тома.

Мы с Карен поднимались туда как минимум раз в неделю, но она наотрез отказывалась рассказывать, откуда у нее ключи от лестницы на крышу; лишь говорила, что никому их не отдаст, пока ни завхоз, ни учителя не пронюхают, у кого они. Не знаю, почему она выбрала именно меня и брала с собой наверх, — наверное, решила, что я единственный, кто никому не разболтает и не боится неприятностей.

Я осторожно заглянул за обитый жестью парапет — вниз, на школьный двор шестью этажами ниже. Странно, но когда я находился на крыше с Карен, я не боялся высоты. Совсем наоборот: в животе лишь слегка покалывало. И сверху эти паршивые сопляки казались еще мельче. Я наблюдал, как Толстяк гонится за кем-то, кто сорвал с него вязаную шапку и зашвырнул ее на дуб. Шапка застряла в ветвях высоко над их головами. Толстяк остался стоять один, беспомощно уронив руки вдоль тела и уставившись на шапку, но солнце слепило глаза, и разглядеть меня на крыше он не мог.

— Она правда его съела? — поморщилась Карен, опуская мушку в отверстие печной трубы.

— Ну, скорее высосала, чем разжевала. Вроде тех насекомых, которые впрыскивают что-то в добычу, превращая ее в подобие смузи.

— Какая гадость! — Карен передернуло, пока она сматывала леску.

— Хуже всего то, что я все время думаю: что это был за смузи? Разве не мерзко? Ну, гадать, каков твой друг на вкус?

— Да, — отозвалась Карен, сдувая сажу с мушки и снова закрепляя ее на кончике удилища. — Довольно мерзко.

Я лег на спину, заложив руки за голову, и посмотрел в небо. Маленькие белые облака проплывали перед глазами.

— Как думаешь, на что они похожи? — спросила Карен, откладывая удилище и перелистывая блокнот, который всегда носила с собой. Она вытащила розовую заколку для волос, служившую закладкой, и принялась что-то черкать. Я решил, что она рисует. Если только не пробует себя в писательстве. В любом случае, показывать мне эти страницы она ни за что не хотела.

— Ты про облака? — спросил я.

— Да.

— Они похожи на облака.

— И у тебя нет никаких ассоциаций?

Я знал, что значит это слово: образы, похожие на что-то другое. Но, в отличие от Карен, я не умел произносить подобные слова с таким видом, словно это самая естественная вещь на свете. Должно быть, все дело в ее бесконечном чтении. Вчера вечером в той книжке Кафки, что она мне дала, я наткнулся на несколько непонятных слов, но главное — она оказалась настолько тоскливой, что вместо нее я открыл другую, со свиной головой на обложке. Там речь шла о детях, которые после авиакатастрофы добрались до необитаемого острова, и это оказалось куда больше в моем вкусе.

— А что видишь ты? — спросил я.

— Я вижу Чубакку.

— По-твоему, облака похожи на того огромного мохнатого парня из «Звездных войн»?

— Он не парень, он вуки. Значит, ты не видишь ни его, ни вообще ничего?

— А должен?

— Может, и не должен, — сказала Карен. — Но именно так, по словам моего отца, поступают писатели. Они сочиняют истории из облаков.

— Значит, если я вижу всего лишь облака, мне писателем не стать?

— Не знаю. Попробуй хоть что-нибудь разглядеть.

Я слегка прищурился и сосредоточился. Беда была в том, что на ветру облака казались слишком мелкими и размытыми и неслись быстрее, чем я успевал сообразить, на что они похожи. Прозвенел звонок.

— Попробуем на следующей перемене, — сказала Карен, закрывая блокнот. Мы поднялись на ноги, убедились, что нас никто не видит, юркнули в дверь и спустились по лестнице.

— Я хотел попросить тебя об одолжении, — сказал я, когда мы вышли в переполненный коридор.

— Да?

— Я хотел спросить, не поможешь ли ты мне найти этого парня, Иму.

Я не смотрел на нее, но по тому, как она замялась и затаила дыхание, понял: сейчас она скажет «нет».

— Но потом сообразил, что это, наверное, не девчачье дело, — быстро добавил я.

— Что значит «не девчачье дело»?

— Прости, я не хотел...

— Ого, не знала, что в твоем словарном запасе есть такое слово.

— Какое?

— «Прости». Впрочем, неважно. Я была бы рада помочь тебе, Ричард, ты же знаешь. Но прямо сейчас, по-моему, лучшая помощь — дать тебе разобраться во всем самому.

Мы вышли на школьный двор — совершенно пустой, если не считать Толстяка: он сидел один на скамейке, обхватив голову руками.

— Увидимся, — сказала Карен и отошла от меня. Она подошла к Толстяку и положила руку ему на плечо. Тот поднял на нее глаза, но почти ничего не видел: очки совсем запотели — должно быть, он снова плакал. Но стоило ему услышать ее голос, как он весь просиял. Мы простые создания: если с нами говорят по-доброму, мы счастливы.

И, подумал я, мы делаем в точности то, о чем нас просят.

Я вошел в класс, сел за парту и посмотрел в окно на школьный двор, где возле дуба стояли Карен и Толстяк. Карен держала удилище над головой, и мушка уже приближалась к шапке высоко на дереве — казалось, вот-вот сядет прямо на нее. А затем — коротким рывком — она сдернула шапку, и та полетела на землю, точно ранний осенний лист в солнечных лучах, пока Толстяк от восторга хлопал толстыми ручонками.