Дом ночи

— Гм, именно так. Мы подумываем предложить для начала проводить снаружи два дня в неделю, а затем расширять это время, если увидим, что все идет благополучно. Что скажешь на это, Ричард?

Я уже так долго чувствовал себя относительно хорошо, что теперь считался способным самостоятельно давать согласие по всем вопросам.

— Уверен, все будет хорошо... — сказал я и понадеялся, что он не заметил, как я едва не прибавил в конце фразы «Оскар». Росси любил, чтобы пациенты называли его по имени, и я сам не понимал, почему у меня никак не поворачивался язык. Дело было не только в соблюдении дистанции, но и в том, как именно он смотрел на Карен.

— Отлично, — хлопнул в ладоши Росси. — А теперь давайте взглянем на результаты, оценим динамику и обсудим дальнейшую медикаментозную поддержку и план терапии.

Само собой, никакой реальной дискуссии не предполагалось, но пациенты охотнее шли на сотрудничество, если чувствовали себя участниками процесса принятия решений.

— Мы будем скучать по тебе, — сказала Карен, когда мы шли по дорожке к опушке леса. Едва Дейл и Росси закончили и ушли, Карен обмолвилась, что приготовила для меня небольшой сюрприз — что-то вроде прощального подарка.

— Я ведь буду отсутствовать всего два дня в неделю, — сказал я.

— Значит, я буду скучать два дня в неделю, — с улыбкой отозвалась она.

Разумеется, я обратил внимание, что в этой последней фразе она сказала «я», а не «мы». Конечно, это могла быть простая оговорка. Была ли она фрейдистской или нет, в сущности, не имело значения. Она была врачом, а я — пациентом, и эти двое, согласно этическому кодексу ассоциации психиатров, ни в коем случае не могли стать парой. Разве что в моем воображении. А уж если что-то и удавалось мне на славу, так это давать волю воображению.

— Тебе страшно? — спросила она.

— Жизни снаружи? — Я поймал себя на том, что бессознательно подражаю голосу и барским интонациям Оскара Росси. — Ну, я уже пробовал. И все шло неплохо. Какое-то время. Проблема в том...

— В чем же?

— У меня нет никакого дела, — пожал я плечами. — Нет среды, куда я мог бы вписаться. А когда ты пациент, ты хотя бы часть большого механизма.

— Я подумала об этом, — сказала она.

— Да?

— Каждому из нас нужно дело, чтобы чувствовать себя нужным. — Она помахала старому садовнику Фейхте, по-королевски восседавшему на японской газонокосилке, сновавшей взад-вперед по траве, но тот нас не заметил. — И я знаю: ты способен приносить пользу не только как пациент.

— В качестве кого же, если позволено спросить?

Мы пошли по тропинке в глубь леса. Солнечный свет струился на нас сквозь листву.

— Помнишь, перед тем как начать курс ЭСТ, я попросила тебя записать воспоминания о пережитом — так подробно, как только сумеешь вспомнить?

— Нет. А должен?

— Тем лучше, что не помнишь. Я сделала это для того, чтобы перед каждым сеансом, оживляя память, мы имели точную запись всего случившегося и не оставили ни единой ниточки, способной потом вернуть память к этому эпизоду. Но прочитав то, что ты написал, я обнаружила кое-что еще.

— Вот как? И что же?

— Тебе нравится писать.

— В каком смысле?

— Ты не просто составил отчет о том, что произошло. Не знаю, задумывал ты это или вышло само собой, но ты стал рассказчиком. Попытался оживить случившееся для читателя, превратить это в литературу.

— Допустим, — с напускным скепсисом отозвался я, хотя внутри все затрепетало. Восторг. Словно я ждал этого всю жизнь. — И что, получилось?

— Да, — просто ответила она. — По крайней мере со мной получилось. И я показала текст паре других людей — они согласились.

Сердце и легкие словно расперло в груди — так бывает после долгого бега, когда меж ребер становится тесно. Но сейчас это было от счастья. И от гордости. Гордости за текст, о написании которого я не помнил ровным счетом ничего, но прочитал всего несколько минут назад. Паре других людей, подумал я. Для меня это значило невероятно много.

Мы перешли по деревянному мостику через лесной ручей. Вокруг звенело яростное птичье пение — точь-в-точь как под окном перед самым рассветом. Мы поднялись на холм, увенчанный беседкой, мимо которой я обычно пробегал во время пробежек.

— Пойдем, — сказала Карен и коснулась моей ладони, беря меня под локоть.

Беседка была шестигранной, со стеклянными стенами — почти оранжерея; она огибала ствол раскидистого дуба, укрывавшего ее тенью. Карен толкнула дверь, и мы вошли внутрь. Там появились стол и стул, которых прежде не было. На столе стояла пишущая машинка, лежала стопка бумаги и стаканчик с ручками.

— Не знаю, захочешь ли ты писать на компьютере или на машинке, — сказала она. — Или от руки. И захочешь ли вообще писать.

Я посмотрел на нее. Она широко улыбалась, но при этом часто моргала, а на шее выступили темно-красные пятна.

— Ого, — сглотнув, произнес я, глядя на вид окрестных холмов. — Я хочу писать. И хочу попробовать на машинке.

— Замечательно, — сказала она, и в ее голосе прозвучало явное облегчение. — По-моему, это вдохновляющее место. По крайней мере здесь можно положить начало.

— Положить начало, — кивнул я.

— Ну что ж, — Карен молитвенно сложила ладони и привстала на цыпочки, как делала всегда, когда радовалась или волновалась. — Не буду тебе мешать. Можешь проводить здесь столько времени, сколько захочешь.

— Спасибо, — сказал я. — Это ведь была твоя идея, правда?

— Пожалуй, да.

— Чем я могу отплатить тебе?

— Ох. Когда тебя наконец выпишут и ты перестанешь быть моим пациентом... как насчет билета в кино?

Она попыталась сказать это небрежно и буднично, без намека на флирт, но было ясно: эту фразу она долго репетировала перед зеркалом.

— Возможно, — сказал я. — Есть какие-то особые пожелания насчет фильма?

— Какую-нибудь романтическую ерунду, — пожала она плечами.

— Договорились.

Она вышла, притворив за собой дверь. Сквозь стеклянные стены я проводил ее взглядом, пока она не скрылась среди деревьев. Я пару раз обошел вокруг стола. Подвинул стул. Сел. Пол был неровным, и стул покачивался. Я заправил лист бумаги в каретку пишущей машинки. Нажал на пробу одну клавишу. Потребовалось больше усилий, чем я ожидал. Но это, наверное, дело привычки. Я выпрямил спину и придвинулся ближе. Стул все так же покачивался. А затем старательно, двумя пальцами напечатал:

ДОМ НОЧИ